Но тот не изменился. Печально гаражный служитель вглядывался в теплые огни домика, в рытвины дороги, тусклые фонари, мертвые лозы на зимней веранде, в силуэт дорогой и любимый и какой-то полунавязчиво неявный — очертания старой тахты в углу веранды, на которой так давно он терял голову от лунного вина в чьей-то чужой юности, когда его собственная юность была юна —

Мэгги выскочила на его гудок. Он не разглядел ее лица. Она сразу подбежала к другой дверце.

— Ты не хочешь зайти с моими поздороваться?

— Не-а, поехали —

Она села, испуганно, влезла в машину чуть не на четвереньках, с трудом высвободив ноги, попробовала усесться.

— Ну, вот ты какой — сильно изменился —

— Почему это?

— Похудел, но ты ведь больше и не мальчишка — то есть все равно мальчишка, но выглядишь… как-то бездушно или как-то…

— Бездушно!! Ха!

— Или как-то — А я, я изменилась?

Он завел машину, глянул наскоряк.

— Ну дак — ты такая девушка, которая всегда одинаково выглядит — хорошо —

— Ты даже не посмотрел.

Он гнал машину по Массачусетс-стрит, отчаянно стремясь хоть что-то сделать, пытаясь обруливать черневшие на снегу люки.

— Посмотрел, посмотрел.

Они дрались и боролись на самом дне «бьюика» в глубине гаража в два часа ночи, и сладость девочки таилась от мальчика под толстым резиновым поясом трусов, за который он дергал и тянул, безнадежно пьяный, уже у самых врат.

Она расхохоталась ему в лицо, он захлопнул дверцу, выключил свет, отвез ее домой, на обратном пути сумасшедше несясь по этой слякоти, тошня, матерясь.