Лемюэль сразу же невзлюбил незнакомца, просто по привычке.

Алую форменную куртку капитана, аккуратно отглаженную и вычищенную, украшали бронзовые пуговицы, золотое шитье и множество сверкающих медалей. Серебряный шлем он нес на руке, а на боку висели длинная изогнутая сабля и блестящий лазпистолет.

— Сохем! — радостно воскликнула Камилла.

Офицер приветственно кивнул Лемюэлю и протянул руку:

— Капитан Сохем Витара, сэр. Пятнадцатый пехотный полк Просперианской гвардии.

Лемюэль принял предложенную руку и невольно поморщился, ощутив крепкую хватку Витары.

— Лемюэль Гамон, летописец Двадцать восьмой экспедиции.

— Рад знакомству, — сказал Витара. — Калли много рассказывала о вашей дружбе, и я благодарен за оказанную ей поддержку, сэр.

Приветливые манеры и природное обаяние Витары немного рассеяли недоброжелательность Лемюэля. Сознавая, что теперь он лишний, летописец заставил себя улыбнуться.

— Рад встрече, капитан Витара, — сказал он, поднимаясь со стула и подхватывая свой плащ. — Теперь я оставлю вас наедине.

Он бережно приподнял руку Каллисты и запечатлел на ней поцелуй:

— Мы увидимся позже, дорогая.

Каллиста схватила его за плечо и заставила наклониться. Она зашептала ему прямо в ухо:

— Я хочу уехать с Просперо. Я не могу больше здесь оставаться. И никто из нас не должен здесь жить.

— Что? Нет, милая, ты не в том состоянии, чтобы куда-нибудь лететь.

— Лемюэль, ты не понимаешь. Этот мир обречен. Я видела его в агонии.

— Ты не можешь быть в этом твердо уверена, — возразил Лемюэль и выпрямился.

— Могу, — настаивала она. — Я слишком хорошо знаю, что я видела.

— Я не могу уехать, — сказал Лемюэль. — Я хочу еще многому научиться у Тысячи Сынов.

— Ты не сможешь ничему научиться, если умрешь, — предупредила Каллиста.

Лемюэль оставил Каллисту в компании капитана Витары и покинул отделение госпиталя. Хотя у него и не было иных отношений с этой женщиной, кроме дружеских, появление красивого воздыхателя вызвало у него укол ревности.

Он улыбнулся, признавая всю смехотворность своего недовольства.

— Ты неисправимый романтик, Лемюэль Гамон, — произнес он вслух. — И останешься таким до самой смерти.

Он уже подходил к выходу, когда дверь впереди распахнулась и его романтическое настроение исчезло без следа. В пирамиду апотекариев ворвался Астартес, как будто только что покинувший поле боя: его броня местами почернела и из-под пластин торчали ужасные шипы. Лемюэль узнал в нем Калофиса, но не его необычный вид заставил летописца замереть на месте.

На руках Астартес лежала Камилла, и выглядела она ужасно.

На волосах и одежде у нее виднелись следы крови. Кожа сильно покраснела, а одной рукой Камилла держалась за грудь, и каждый шаг Калофиса отзывался на ее лице мучительной болью.

— Камилла! — воскликнул Лемюэль и подбежал к ней. — Во имя мира, что произошло?

— Лем, — простонала она, — на нас напали.

— Что?! — вскрикнул Лемюэль и поднял взгляд на гигантского воина. — Кто напал?

— Уйди с дороги, смертный, — бросил Калофис, проходя мимо Лемюэля.

Летописец развернулся и догнал Астартес.

— Скажи, что случилось? — попросил он.

— Она исследовала древние руины даже после того, как я предупредил об опасности. И потревожила гнездо психнойенов.

При упоминании о пси-хищниках Просперо у Лемюэля кровь застыла в жилах.

— О Трон, нет! — простонал он и встал прямо перед Калофисом.

Астартес посмотрел на него с таким видом, что могло показаться, будто он собирается шагнуть через него.

— Камилла, послушай меня, — заговорил Лемюэль, приподнимая пальцем ее веко. Зрачки у Камиллы были расширены, так что глаза казались почти черными. Но Лемюэль не знал, хорошо это или плохо. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня переехал «Ленд Рейдер», — отрезала она. — Еще глупые вопросы есть?

— Как твоя голова? — продолжал он, стараясь говорить медленно и отчетливо. — Она болит?

— Конечно болит. Благодаря Калофису я целую вечность дышала дымом.

— Нет, не то... Ты ощущаешь какие-то изменения? — спросил Лемюэль, стараясь подобрать нужные слова. — Нет ли чего-то странного в этой головной боли?

— Не знаю, — ответила Камилла, невольно заражаясь его тревогой. — А что? Что со мной могло случиться?