– Я знаю, сколько сейчас времени.

Она не ответила. Я сказал:

– Похоже, посиделки превратились на этот раз в обычную пьянку.

Она поинтересовалась:

– На что ты намекаешь?

– Ни на что.

– Хочешь сказать, что я тебе изменила?

– Нет.

– Единственный раз за все эти годы я засиделась допоздна, беседуя о театре с друзьями, которые меня понимают, и ты немедленно обвиняешь меня в измене! Я тебе хоть раз сказала что-нибудь по поводу твоих мерзких журналов?

Я ничего не ответил, и вдруг она обняла меня, как в те наши первые дни, обняла так ласково, что все мое тело встрепенулось и ожило. Я сделал все слишком быстро, что неудивительно после стольких лет воздержания, но стоило мне начать заново, чтобы получилось долго и нежно, как она неожиданно отстранилась и заплакала, и призналась мне, что она занималась любовью с как-там-его-звали. Какой-то мальчик из драмкружка. Первый раз они сделали это сегодняшней ночью, и он сказал, что хочет жениться на ней. Я молчал. Она сказала:

– Наверное, ты меня ненавидишь.

Я был ошеломлен и раздавлен, но уж точно не испытывал к ней ненависти. В Хелен не было зла Зло было во мне, и поэтому я заслужил всю ту боль, которую мне пришлось пережить. Она предупредила:

– Не могу обещать тебе, что больше не буду с ним видеться. Если ты попытаешься меня остановить, я тут же уйду.

Я ответил устало:

– Хелен, ты можешь получать удовольствие там, где тебе заблагорассудится.

С этими словами я попытался обнять ее, но она включила свет, вытерла глаза и сказала:

– Извини, но лучше нам больше этого не делать. Я пойду спать в другую комнату.

Конечно, мне надо было самому уйти в другую комнату. Но я просто не мог пошевелиться. Когда она ушла, кровать показалась мне самым одиноким и пустынным местом на свете. Оказывается, я даже не представлял, как много для меня значило тепло ее тела. С тех пор я почти перестал спать.

А Зонтаг когда-нибудь меня насиловала? Пожалуй, но только интеллектуально.

– Надеюсь, ты понимаешь, что эта твоя выдумка по поводу борделя и полицейского участка под одной крышей вовсе не фантазия? В том или ином виде такие заведения существуют в любой стране мира, кроме разве что Скандинавии и Голландии.

– Что за бред, Зонтаг?

– Ты знаешь, что комиссар французской полиции официально рекомендовал женщинам, подвергшимся насилию, не приходить без сопровождения в полицейские участки со своими заявлениями, поскольку они рискуют быть изнасилованными повторно? Ты знаешь, что в Германии…

– Только не рассказывай мне про концентрационные лагеря! – закричал я, затыкая уши.

– Не буду, но ты ведь должен был читать об этой странной истории с повешением Ульрики Майнхоф из «Красных бригад» в немецкой тюрьме с усиленной безопасностью, которая вдруг оказалась на удивление небезопасной. Ты знаешь, что официальное расследование обнаружило на ее бедрах засохшую сперму? Остается только гадать: охранники сначала изнасиловали ее, а потом повесили, или сначала повесили, а потом надругались над трупом?

– Официальное расследование показало, что это было самоубийство.

– Они так и не объяснили, откуда взялось семя. Они не стали ни опровергать, ни объяснять медицинское заключение, они его просто игнорировали. И телевидение его тоже проигнорировало. Руководитель российской спецслужбы Берия арестовывал женщин, которые имели несчастье понравиться ему, сажал их за решетку и там вытворял с ними все, что хотел. А потом их казнили за государственную измену. В Америке таких эгоистов не меньше, только власти у них гораздо больше. Они, конечно, управляют другой системой, но этот клуб судебной экспертизы, который ты придумал, наверняка существует, хотя скорее в Южной Америке, чем в Северной.

– В Шотландии ничего подобного быть не может, – сказал я безнадежно, – и в Британии тоже.

– В Ольстере…

– Не надо мне рассказывать про Ольстер! – закричал я и опять заткнул уши.

– Хорошо, мне прекрасно известно, что на основном из Британских островов только мужчин забивают до смерти в полицейских участках. Но есть у меня одна знакомая, которую арестовали по подозрению в связи с террористами, я подчеркиваю – по подозрению, хотя она была абсолютно ни при чем. Так вот, ее заперли голую в Лондонской тюремной камере, в очень холодной камере, между прочим, и продержали там под наблюдением охранников-мужчин в течение трех суток.

– В это трудно поверить.

– Иногда ты говоришь как консерватор.

Мне почти удалось улыбнуться.

Я казался Зонтаг социалистом, потому что она знала, что мой отец состоял в профсоюзе. Она понятия не имела, что в Британии почти все представители моей категории дохода являются членами консервативной партии, особенно если их родители были членами профсоюза.

Не то чтобы я совершенно отвергал марксистские идеи стариков. Мысль о том, что политика есть классовая борьба, совершенно справедлива. Каждый интеллектуал-тори знает, что политика – удел людей, у которых много денег, объединяющихся, чтобы управлять теми, у кого денег мало, хотя на публике они, конечно, от этого открещиваются, чтобы не дразнить оппозицию. Если мне что и не нравится у Маркса, так это его пророчества. Он полагал, что бедняки смогут организоваться и одолеть богатых. Я уверен, что это провальная затея, и не собираюсь присоединяться к шайке неудачников. Понимаю, это эгоистично и даже безнравственно, но, как всякий нормальный человек, я лучше поведу себя безнравственно, чем глупо. Когда человек, имеющий приличный счет в банке, выступает в пользу бедных, это отдает либо глупостью, либо ханжеством. Мне однажды пришлось такое услышать.