Вид мёртвого мира заполнял собой почти всю стену его клетки — так же как и все другие стены на верхнем уровне Шахты; каждый показывал свой, отдельный кусочек туманного, а то и вовсе еле различимого пейзажа. Экран в камере Холстона шёл от уголка койки до потолка, простирался через всю стену до другой стены и заканчивался чуть выше унитаза. И несмотря на лёгкую неясность — словно линзу мазнули маслом — он выглядел так, словно ты в любую минуту мог выйти туда, наружу. Словно это вовсе не экран, а широко распахнутое и зовущее за собой окно, по чьей-то странной прихоти расположенное по ту сторону суровой тюремной решётки.

Однако иллюзия выглядела убедительной только издалека. Наклонившись поближе, Холстон рассмотрел несколько мёртвых пикселей на широкой плоскости экрана. На фоне приглушённых коричневых и серых тонов ярко светились белые точки, кажущиеся квадратными окошечками в какой-то неизвестный, сияющий мир, дырами размером с человеческий волос, влекущими в неизведанную, лучшую реальность. Теперь, когда он всмотрелся в экран внимательнее, обнаружилось, что таких точек на нём множество — десятки, нет, сотни. Холстон задавался вопросом: есть ли в Шахте специалист, который был бы в состоянии устранить эту поломку, и есть ли у них инструменты для столь тонкой работы? Или эти точки умерли навсегда, как Аллисон? Холстон вообразил себе время, когда половина пикселей «умрёт» и неистово засветится, а ещё несколькими поколениями позже, когда останется совсем мало серых и коричневых точек, люди внутри Шахты будут думать, что мир перешёл в новое состояние и снаружи полыхает вселенский пожар. И тогда единичные правильно функционирующие пиксели станут считаться поломками...

А не происходит ли то же самое и сейчас, при жизни Холстона?..

Из-за спины донеслось покашливание. Холстон оглянулся и увидел мэра Дженс — та стояла по другую сторону решётки, заложив руки за нагрудник комбинезона. Она угрюмо кивнула в сторону койки:

— Ночью, когда камера ожидания пустует и вы с помощником Марнсом отдыхаете, я иногда прихожу сюда, сажусь и наслаждаюсь тем же видом, что и вы сейчас.

Холстон вернулся к созерцанию безжизненного бурого ландшафта. В сущности, не такое уж унылое зрелище, если только не сравнивать его с картинками в детских книгах — единственных, переживших восстание. Большинству людей цвет'a в них казались сомнительными, так же как они считали сомнительным существование розовых слонов и синих птиц, но Холстон больше верил этим рисункам, чем картинке на экране. Он, как и многие другие, ощущал нечто глубоко исконное, первобытное, когда смотрел на истрёпанные страницы с буйством зелёного и голубого. Но если сравнивать пейзаж на стене с тесниной Шахты, этот неприглядный серый вид снаружи выглядел своего рода освобождением — там были открытое небо и вольный воздух, которым человеку предназначено дышать самой природой.

— Здесь он всегда кажется более ясным, — проговорила Дженс. — Я имею в виду ландшафт.

Холстон ничего не ответил. Он наблюдал, как тёмное облако отделилось от тучи и двинулось в другом направлении, клубясь чёрным и серым.

— Вы можете выбрать, что съесть на обед, — сказала мэр. — По традиции...

— Не нужно мне рассказывать о традициях, — прервал её Холстон. — Прошло всего три года с тех пор, как я подал Аллисон её последний обед вот здесь, в этой самой камере. — Он по привычке протянул руку, чтобы покрутить медное кольцо на пальце, забыв, что несколько часов назад оставил его дома на комоде.

— Как же давно это было, — пробормотала Дженс. Холстон взглянул на мэра: та прищурила глаза, наблюдая за движением облаков на экране.

— Неужто вы по ней скучаете? — съязвил Холстон. — Или просто сокрушаетесь, что изображения слишком сильно расплылись за такое долгое время?

Дженс бросила на него гневный взгляд, но тут же опустила глаза.

— Вы же знаете, мне это вовсе не по душе, и плевать на изображения. Но правила есть правила...

— Я вас и не виню, — сказал Холстон и попытался подавить свою злость. — Я знаю правила лучше кого-либо другого. — Его рука слегка дёрнулась к знаку шерифа, которого теперь тоже не было на месте, как и кольца. — Чёрт, я всю жизнь положил на то, чтобы заставить всех соблюдать их, даже после того как понял, что они — чушь собачья.

Дженс опять прочистила горло.

— Ладно, не буду спрашивать, почему вы сделали ваш выбор. Наверно, потому, что вы несчастливы здесь.

Холстон посмотрел ей в глаза и увидел, что они подёрнулись влагой, прежде чем она успела сморгнуть её. Сухая, как щепка, Дженс выглядела в своём мешковатом комбинезоне несколько комично. Морщины на шее и в уголках глаз казались глубже, чем всегда. Темнее. А хрипотца в голосе больше свидетельствовала об искреннем сожалении, чем о её возрасте и неумеренном потреблении табака.

Внезапно Холстон увидел себя глазами Дженс: разбитый человек сидит на расшатанной койке, кожа серая в тусклом свете мёртвого мира... От этой картины ему стало нехорошо. Он попытался подумать о чём-либо конкретном, насущном и уцепиться за него. Его жизнь превратилась в сплошную муку. Последние три года казались сном, кошмаром, обманом. Вообще — всё вокруг теперь казалось обманом.

Он повернулся обратно к бурым холмам. Краем глаза заметил только что загоревшуюся яркую белую точку. Значит, открылось ещё одно крохотное окошко в иллюзорный мир.

«Завтра день моего освобождения, — мрачно подумал Холстон, — даже если я умру».

— Я была мэром слишком долго, — вздохнула Дженс.

Холстон оглянулся. Морщинистые руки женщины обвились вокруг холодных стальных прутьев.

— Наши летописи идут не с самого начала, вы, конечно, знаете об этом. Первые из них относятся ко времени восстания полтораста лет назад; но с той поры ни один мэр не отправил на очистку больше людей, чем я.

— Прошу прощения, что добавляю тяжести в вашу ношу, — сухо отозвался Холстон.