Отбив радиограмму в Донецк насчет пушек для будущей Гибралтарской крепости, я счел первый визит в свое графство законченным и велел готовиться к возвращению под Севилью, где меня ждала королевская чета.

Надо заметить, что по мере знакомства с ним Филипп все больше напоминал мне нашего Николая Второго – по крайней мере, насколько я мог его себе представить по дневникам и книгам Анри Труайя. Король был неплохо образован, мил, доброжелателен, неглуп и так далее. Но на роль правителя, тем более в кризисной ситуации, он не подходил совершенно. Почему? Да потому что не понимал и не хотел понимать простой вещи – власть много требует от ее носителя. Его дед Людовик Четырнадцатый, при всех своих недостатках, работал по шестнадцать часов в сутки – и все на благо Франции, как он его понимал. Внук же, получив от меня заем и переправив деду оговоренную часть, на остатки начал строить новую резиденцию для своей жены. И это в то время, когда армия его страны на глазах разваливалась именно из-за недостатка средств!

Кроме этого, у молодого короля имелась еще одна, скажем так, серьезная фобия. Он боялся ответственности. Не знаю, было причиной детство в тени его великого деда-тирана, или тому способствовали причины иные, но факт оставался фактом. В истории покинутого нами мира Филипп в конце концов отрекся от престола в пользу сына, мотивируя это действие тем, что он, понимаешь, устал. Но сын умер, и бедному отказнику пришлось вновь садиться на трон, где он вскоре и помер. Причем, по заверениям придворных медиков, от меланхолии.

Мне даже было его немного жалко – ведь совсем же не на своем месте человек! И значит, человеколюбие требует, чтобы я ему хоть немного, но помог.

Насколько мне представлялось, главной проблемой Филиппа в настоящий момент было отсутствие чьей-нибудь широкой спины, за которой он мог бы спрятаться от житейских бурь и невзгод. Раньше эту роль выполнял Людовик, однако теперь ситуация поменялась, и Филипп понемногу впадал в растерянность. Но вдруг у него появился знакомый, у которого нет никаких проблем с шириной спины, то есть ваш покорный слуга. Да и вообще у нас в Австралии полно людей, за которыми король сможет чувствовать себя как за каменной стеной, – и, значит, от меня теперь требовалось потихоньку донести эти простые, но глубокие мысли до сознания их испанских величеств.

Как-то незаметно подошел месяц апрель. Вообще-то королева должна была родить в июле, но оба ее предыдущих ребенка рождались недоношенными, так что наши медики и сейчас не исключали досрочного появления долгожданного наследника. Я проводил время в беседах с Филиппом и его окружением, среди которого оказалось немало прямых и честных людей, практически не скрывавших, что они бескорыстно и страстно любят деньги. Но как только весна перевалила за середину, косяком пошли гости.

Сначала прилетел де Тасьен. Почему-то Людовик не отменил задания прикрывать Гибралтар с воздуха, несмотря на резкую смену статуса оной географической точки. Или у короля просто не дошли руки? А свежеиспеченный адмирал был и рад немного отдохнуть в курортном месте, да еще в приличной компании. Тем более что мачту для дирижабля мы уже поставили, а заправочное оборудование, имеющееся на «Врунгеле», не шло ни в какое сравнение с тем, чем отважному воздухоплавателю приходилось пользоваться раньше. Своим перелетом граф поставил сразу два европейских рекорда – он пробыл в воздухе шестнадцать часов и преодолел за это время четыреста шестьдесят километров, взлетев из-под Валенсии. Это стало возможным благодаря попутному ветру на всем маршруте, но и от де Тасьена потребовалось немало, чтобы этим ветром воспользоваться.

А сразу после торжественной встречи французского воздухоплавателя к нам прискакал еще один почти царственный гость с небольшой свитой. Почти – это потому что Джеймс Стюарт все-таки пока не стал американским королем Яковом Первым, но находился на пути к этому. А по дороге в Филадельфию его корабли остановились в устье Гвадалквивира, сам же он решил нанести мне визит перед решающим броском за короной.

В честь высокого гостя на «Врунгеле» был устроен званый ужин, где присутствовала испанская королевская чета, а также граф де Тасьен.

Ужин начался со словесного поноса Стюарта о том, какого неслыханного процветания добьются американские территории под его просвещенным управлением. Поначалу его слушали внимательно, но минут через пятнадцать на лицах присутствующих начало проступать недоумение. Через полчаса оно усилилось, а будущий Яков, кажется, даже не притомился и продолжал молоть языком. У меня закралось подозрение, что он может делать это очень долго, но я не имел ни малейшего желания выяснять, сколько именно, так что просто подмигнул де Тасьену.

Александр все понял правильно и, дождавшись минимальной паузы в словоизвержении, зычно провозгласил:

– О, сколь завидная судьба ждет ваших будущих подданных! За это просто нельзя не выпить, потомки нас не поймут.

Будущий король и квакнуть не успел, как у него в руках оказалась стопка со спиртом, кою ему и пришлось заглотить под ожидающим взглядом давно расправившегося с содержимым своего стаканчика небесного адмирала. Который, пока покрасневший Стюарт пытался отдышаться, быстро налил по второй и рявкнул:

– Пьем за быстрое и безопасное плавание великого короля к нетерпеливо ожидающим его подданным!

Филипп уже понял, что происходит, улыбнулся и чокнулся со мной стаканчиком хереса. Королева отсалютовала бокалом с минералкой, а Яков вынужден был проглотить еще сто граммов горючего.

– Закусите, ваше величество, – протянул ему недозрелый помидор граф, – и попробуйте запить пивом, это весьма способствует.

Проделав рекомендуемое, Стюарт попытался было продолжить речь, но с некоторым удивлением обнаружил, что язык его слушается не так чтобы очень, а в руках у него необъяснимым образом опять оказалась налитая до краев стопка.