Ветер яростно набрасывается на пастуха, валит его с ног и выдувает из головы остатки сна. Пастуха охватывает смятение, только сейчас он осознал, какое трудное поручение ему дали. Пастуха пугает ревущая темнота, ему хочется обратно в шатер, однако он упорно ищет овец, потому что это его долг. Отморозив руки и ноги, пастух находит овец в лощине у гор. Пастух страдает от боли и ликует от сознания того, что он хорошо выполнил поручение. Страдания, смешанные с ликованием, повергают человека в лихорадку, от которой все путается в голове.

Так было с Шираком. После того как «орлы» разгромили род Оленя, сын вождя тупо озирался вокруг, подобно пастуху, которого во время глубокого сна совершенно неожиданно сбросили с теплого ковра. Хотя для мозга, не привыкшего к сложным размышлениям, и сердца, небогатого чувствами, глубина события была просто непостижима, Ширак всем нутром понял: произошло нечто страшное, непоправимое, и возврата к прошлому пет. Так нанесли душе молодого хорезмийца один удар.

Второй удар он принял сегодня утром, там, у реки, где прекратил свое существование Гани, сын вождя рода Орла. Ширак поскакал к ставке Бахрама как бы в полусне, точно пастух, которому старейшина приказал найти овец, раскиданных по пустыне ураганом. Юноша не сразу понял, как трудно поручение отца! Сидя на песке и вспоминая подробности поединка, он содрогался. Могучие, озверелые «орел» и «олень» схватились, словно два тигра на водопое. Они с визгом грызли друг друга, с воплями ползали по земле, давили, душили, царапали, избивали и проклинали. И потом — отчаяние в глазах «орла», распластанного на берегу, мольба о пощаде. Ширак, рыча от злобы, прикончил «орла» безжалостно. Только сейчас он почувствовал досаду на себя: Гани был человеком, а Ширак зарезал его, как барана. Но сын Сохраба тут же вспомнил другое — крики матери, которую рубили секирами. Шираком снова овладело ожесточение, он жаждал новых схваток, новых стонов.

Сохраб подошел к Шираку, положил на голову сына свою тяжелую руку.

— Ты — хороший воин! — сказал хорезмиец сурово.

Так похвалил бы старейшина пастуха, разыскавшего овец в пустыне. От скупой похвалы глаза Ширака просветлели. При словах отца чувство мести и победы, поднимавшееся в груди молодого кочевника, вытеснило все другие чувства, впрочем, их было немного: Гани получил то, что заслужил, и жалости тут не место. Ширак облегченно вздохнул, успокоился, горделиво усмехнулся.

— Недаром твое имя значит «лев», — продолжал Сохраб. — Кровь за кровь, набег за набег — таков обычай предков, и подвиг твой славен. Теперь моя голова ясна, сердце окрепло!

Сохраб расправил плечи и с отвращением плюнул на окровавленную голову Гани.

— Для чего ты жил, потомок осла? Вот, валяйся, как дохлая черепаха!

Он пнул голову носком сапога. Кто-то схватил ее за волосы, раскачал и с проклятием забросил за дюну.

— Ну что, дети? Бахрам придет сюда по нашим следам. Надо уходить. Куда?.. — Сохраб задумался. — На левый берег Аранхи, к царю Шах-Сафару? Не выйдет — Бахрам изловит нас по дороге. Вот что. В стране болот обитает один человек, его имя Кунхаз. Не нашего племени Кунхаз — апасак, но муж доброго сердца. Мы вдвоем с ним были в Марге. Я думаю, он примет нас. Правда… стыдно просить приюта в болоте, когда пустыня так широка! Однако иного пути для нас нет.

И тут душа Ширака получила еще один удар. При последних словах отца юноша, сам не понимая, что делает, вскочил и жадно посмотрел на юг, туда, где синели горы, у которых он вырос. Там стояло городище рода Оленя. Там лежали тропы, по которым Ширак ходил. Там журчали речки, из которых он пил солоноватую воду. Отныне все это — чужое, навсегда чужое, и нет Шираку дороги обратно. Сердце пастуха неожиданно заныло от тоски по тропам, которых он почти не замечал два десятка лет. Ширак смутно почувствовал, что значит родная земля.

Три мощных удара приняла сонная душа пастуха Ширака за последние четыре дня, и это было для него первым испытанием. Так Ширак пробудился для жизни.

Наступил тот час, когда зной уже спадает, но до заката солнца еще далеко.

Близ озера, в тени тростника и лоха, под охраной огромных желтых псов, дремлют низкорослые черные коровы. Мужчины с дубинами в руках стерегут от нашествия диких свиней посевы проса. Женщины в широких шароварах и легких накидках скребут шкуры убитых вчера на охоте оленей. Голые дети под оком престарелого воина стреляют из луков. Рабы в набедренных повязках лепят из глины сосуды. На сырцовых башнях городища расхаживает стража.

За стенами укрепления, под развесистым платаном, в громадном шатре, развлекаются вожди племени саков тиай-тара-дайра.

Кунхаз, старейшина общины, восседает, скрестив босые ноги, на шкуре тигра. У апасака смуглое лицо, лукавые карие глаза, нос прям и правилен, губы красивы, как у женщины, густые волосы спадают на плечи, борода темна и шелковиста.

Слева и справа от Кунхаза располагаются предводители родов, загорелые, суровые люди. Они молча отхлебывают из серебряных и золотых чаш молоко кобылицы. Они терпеливо ждут, когда Кунхаз подаст голос.

Кунхаз сомкнул веки, отчаянно ударил перстами по струнам дутара и вскинул голову. Под сводами шатра плавно загремели раскаты речитатива. Голос певца то низко гудел, то взметался вверх и переходил в острый крик:

— Слушайте! В давние годы в стране, где дыхание ветра сжигает на пастбище травы и тропы заносит песком, где сов обиталища — скалы в безводных степях громоздятся, жил, говорят, Кей-Каус — старейшина пастухов.

— Слушайте! Ласточка летит к ласточке, волк находит волчицу, воин ласкает женщину, только Кей-Каус был одинок. Лето зиму сменяло, холод наступал после зноя, год проходил за годом, Кей-Каус затосковал.