Наше положение осложнялось еще тем, что до берега оставалось по крайней мере пол-лье [2] .

Не прошло и десяти минут, как нам пришлось остановиться: мы наткнулись на груду камней.

— «Зеленые камни», — сказал я.

— Нет, это «Пульдю», — возразил господин Биорель.

— Право, сударь, это «Зеленые камни».

Он похлопал меня по щеке:

— Так, так! Мы, кажется, немного упрямы!

Если это были «Зеленые камни», нам следовало взять вправо и идти вдоль скал по направлению к Пор-Дье. Если же это камни «Пульдю», то надо было повернуть налево, иначе мы пошли бы в обратную от поселка сторону.

Днем эти скалы ничего не стоит отличить друг от друга; даже ночью при свете луны я узнал бы их сразу. Но сейчас, в тумане, мы видели только камни, покрытые водорослями, и больше ничего.

— Давай послушаем, — сказал господин Биорель. — Звуки с берега помогут нам ориентироваться.

Но мы ничего не услышали: ни звуков с берега, ни шума моря, ни дуновения ветерка. Мы словно погрузились в белую вату, закрывавшую нам глаза и уши.

— Это «Пульдю», — заявил господин Биорель.

Я не посмел больше противоречить ему и повернул вслед за ним налево.

— Пойдем ко мне, мальчуган, — ласково сказал он. — Будем держаться за руки, чтобы не потерять друг друга. Раз, два, идем в ногу!

Мы прошли еще минут десять, как вдруг его рука сжала мою. Послышался тихий плеск. Значит, мы ошиблись: то были «Зеленые камни», а не «Пульдю», и мы шли прямо к морю, от которого находились теперь в нескольких шагах.

— Ты оказался прав, — сказал он, — надо было взять вправо. Вернемся!

Вернуться, но куда? В какую сторону направиться? Сейчас мы знали, где море, потому что слышали, как тихо плескались волны, но, когда мы от него отойдем, мы уже ничего не услышим и не будем знать, идем ли к берегу или в обратную сторону.

Мрак становился все гуще, теперь к туману присоединилась еще темнота наступающей ночи. Через несколько минут мы уже перестали различать свои собственные ноги, и господин. Биорель с большим трудом мог разглядеть на часах, сколько времени. Оказалось, что уже шесть часов. С минуты на минуту должен был начаться прилив.

— Надо торопиться! — сказал господин Биорель. — Если море нас догонит, оно пойдет быстрее нас: ведь у него, как у великана, семимильные сапоги.

Рука у меня задрожала, и он понял, что я испугался.

— Не бойся, малыш, скоро поднимется ветер с суши и разгонит туман. К тому же мы увидим маяк, его вот-вот должны зажечь…

Но это меня ничуть не успокоило. Я прекрасно понимал, что в таком тумане мы маяка не увидим. И я невольно вспомнил трех женщин, которые в прошлом году, как и мы, были застигнуты туманом и утонули. Их тела нашли только восемь дней спустя; я видел, как их принесли в Пор-Дье, и теперь они стояли у меня перед глазами, страшные, в жалких позеленевших лохмотьях.

Как я ни крепился, я все же не выдержал и заплакал.

Господин Биорель нисколько не рассердился, а принялся ласково утешать меня:

— Давай-ка покричим! Если на высоком берегу есть таможенный сторож, он нас услышит и ответит нам. Должны же эти бездельники приносить хоть какую-нибудь пользу!

Мы стали кричать. Он громко, а я голосом, прерывающимся от слез. Никто нам не ответил, даже эхо. Мертвая тишина наполнила мою душу еще большим ужасом — мне показалось, что я уже умер и лежу на дне моря.

— Идем, — сказал господин Биорель. — Ты можешь идти?

Он взял меня за руку, и мы двинулись вперед наудачу. По тому, как он время от времени говорил, стараясь приободрить меня, я чувствовал, что он тоже сильно встревожен и плохо верит собственным словам.

Мы шли уже больше получаса, и тут на меня напало такое отчаяние, что я выдернул свою руку и бросился на песок.

— Дайте мне умереть тут, сударь! — сказал я, заливаясь слезами.

— Ну вот, кажется, начался второй прилив! — воскликнул он. — Вытри-ка лучше слезы. Разве можно умирать тому, у кого есть мать? Вставай быстрее, и пойдем!

Но упоминание о маме на меня не подействовало, я не мог даже пошевелиться.

Вдруг я вскрикнул:

— Сударь!

— Что с тобой, мальчик?

— Здесь, здесь! Наклонитесь скорее!

— Ты хочешь, чтобы я взял тебя на руки?

— Нет, сударь, не то — пощупайте!

И, взяв его руку, я положил ее рядом со своей.

— Ну, в чем же дело?

— Разве вы не чувствуете? Здесь вода!

Наши берега покрыты очень тонким песком, глубоким и пористым. Во время отлива песок, напитавшись влагой, как губка, начинает отдавать воду по каплям, а капли, собираясь вместе, образуют маленькие, почти незаметные струйки, которые по отлогой почве стекают в море. В одну из таких струек и попала моя рука.