И разом кончилось все — старуха замолчала, рухнув грудой грязных тряпок на вершине, огонь зашипел и погас, даже костры не продержались дольше нескольких секунд. Орки упали ничком, прижались к промокшей траве, погрузили в нее скрюченные пальцы и шептали — каждый что-то свое. Я тоже не удержался: земля манила, словно женщина — такая любимая и желанная, такая нежная и добрая. Прижатыми к ней ладонями и лицом я чувствовал эту нежность, это мягкое, обволакивающее тепло, эту свежесть набухающих семян и жадно пьющих воду корней.

— Матушка-Земля, — прошептал я бессмысленно, как ребенок. — Матушка!

«И чего на этот раз надо, лекарь? — раздалось у меня в голове. — Ты-то о чем просишь, бродяга?»

— Да ни о чем особенном…

И я вдруг подумал о Жужуке и о старой Апа-Шер, которая заплатила за что-то счастьем дочери.

— Сними проклятие с дочери знахарки, — отчаянно попросил я. — Она уже довольно помучилась!

Земля расхохоталась — этот басовитый, низкий и глубокий и одновременно абсолютно женский хохот я узнал бы из тысяч:

— Это уж как-нибудь сам. Кто у нас лекарь? Кто бывает там, куда не добраться ни одному из моих детей?

— Сам… вечно сам…

Я казался себе маленьким ребенком, которого бросили родители. Но это ощущение прошло, и в памяти всплыли картины — синее небо, берег реки, кусок какого-то пляжа, незнакомые взрослые, поджаривающие на солнышке белые тела, кучки парней с пивом и шашлыками, какие-то совсем взрослые девушки, с визгом играющие в мяч… Я вдруг понимаю, как огромен и интересен мир…

Кажется, тогда меня в первый раз потеряли родители. Они бегали и искали, они волновались, а я с упоением то ли исследовал речных улиток, то ли пытался поймать синих стрекоз, качающихся на растущих из воды травинках…

А потом наступило утро — серое, волглое, дождливое. С неба сыпалась мелкая морось, от земли поднимался пар, и степь была уже не желто-коричневой, а зеленой и пушистой, как новенькая махровая простыня…

Орки медленно поднимались на ноги. Старуха на холме зашевелилась, застонала, с трудом приподнялась и махнула рукой в сторону промоины.

Сухой овраг превратился в бурлящий поток. Мутная вода, покрытая грязной пеной, несла всевозможный хлам — от пустых птичьих гнезд и навоза до кустов перекати-поля. Возле холма вода пенилась и кружила. Здесь образовался затор: огромный пласт земли вместе с дерниной сполз вниз, обнажив кусок скального основания. Вода огибала завал, на глазах размывая пласты глины.

Шуфор прокашлялся, отдал приказ — орки осторожно спустились по скользкому откосу. Я заспешил вслед воинам — там, внизу, определенно было что-то интересное. Из мешанины веток, камней и земли выступал округлый предмет. Орки неуверенно приблизились к нему и остановились в паре шагов. Я понял, что теперь придется действовать мне, залез по колено в воду и попытался высвободить находку из-под переплетенных между собой намокших веток. Это оказалось не так-то просто. Облепленный грязью глиняный кувшин был скользок и странно тяжел, он так и норовил вывалиться из рук. Но мне все-таки удалось вытащить находку на берег потока.

— Неси сюда! — прокричала сверху ведунья.

Обхватив кувшин одной рукой, я полез по осклизкому откосу. Чуть не сорвался, извалялся в глине, но никто из орков и не подумал мне помочь. Выражение их морд напоминало то, с каким, наверное, смотрят солдаты из оцепления на саперов, копающихся около «неопознанного предмета», по поводу которого есть все основания подозревать, что он того и гляди взорвется. С трудом поднявшись на обрыв, я затравленно взглянул на старуху. Вот карга — сама затеяла всю эту историю, а в грязи мне плюхаться! Однако орчиха лишь милостиво кивнула мне и поманила молодого вождя:

— Неси кошмы!

Тот кивнул, через минуту на траве была расстелена чистая и почти сухая ткань. Я поставил на нее кувшин, обтер бока краем тряпки. Горшок как горшок, вроде как для вина. Идеально шарообразная форма, запечатанное чем-то узкое короткое горлышко. Рукояти обломаны. По глазурованной поверхности вьются какие-то полосочки-узорчики.

Старуха подковыляла ко мне и невежливо оттолкнула — дескать, иди, теперь моя работа. Я пожал плечами и сел поодаль. Думал, что ведунья постарается вскрыть сосуд, но она уселась на колени и снова завела свои песнопения.

«Как же они мне надоели! — раздался в голове приглушенный голос Матушки-Земли. — Можно подумать, что она сама горшок разбить не может!»

«Боится, — подумал я. — Мало ли? Инициатива, говорят, наказуема».

Богиня коротко хихикнула, а горшок пошел трещинами и осыпался глиняной крошкой. Орки восхищенно взвыли. Еще бы — из-под осколков заблестели золотые монеты, брызнули искрами драгоценные камни.

— Бери, Шуфор-князь, бери и делай то, что собрался! — торжественно произнесла старуха.