Аш долго лежал без сна, составляя и затем отметая разные планы, но к тому времени, когда он наконец заснул, лишь одно по-прежнему оставалось для него предельно ясным: необходимо соблюдать осторожность. Он должен вести себя крайне осмотрительно – скорее в интересах Джули, нежели в своих собственных, хотя он сознавал, какой опасности подвергнется, если кто-нибудь заподозрит, что он питает к одной из невест, которых сопровождает на бракосочетание, чувства отнюдь не безразличные.

Он и без Мулраджа знал, что, если Джхоти погибнет в походе – якобы в результате несчастного случая, – британские власти не станут проводить никакого расследования. Расправиться с самим Ашем тоже не составит никакого труда. В Индии можно умереть по самым разным причинам, а если он скончается в то время, когда лагерь будет находиться вне пределов досягаемости какого-нибудь английского доктора или любого другого человека, способного сделать профессиональное заключение о причине смерти прежде, чем жара, стервятники и шакалы успешно разделаются с трупом, – в этом случае убийц никогда не найдут. И ему не придется долго мучиться: в своих же собственных интересах они прикончат его быстро. Но с Джули будет иначе.

Аш вспомнил историю о гепарде, которого Нанду сжег заживо, поскольку проиграл из-за него пари, и содрогнулся при мысли о том, как он может поступить с Джули. Что бы ни произошло, она не должна больше приходить к нему в палатку: это слишком рискованно. Им придется изыскать другой способ встречаться, ибо, если она полагает, что он удовольствуется возможностью видеться с ней только в присутствии ее родственников и служанок в дурбарной палатке, то она глубоко заблуждается. Тем не менее они должны соблюдать осторожность…

С этой мыслью Аш заснул. А пробудившись веселым солнечным утром, сразу же отказался от нее. Опасности, которые воображение столь живо рисовало в ночной тьме, при свете дня показались далеко не такими серьезными, а когда вечером Аша доставили в дурбарную палатку и он увидел улыбку Джули, поприветствовавшей его знакомым жестом, он напрочь забыл обо всех своих благих намерениях и решил, что она должна прийти к нему еще раз – хотя бы для того, чтобы он объяснил, почему ей больше нельзя приходить, так как сделать это с помощью тайных знаков и косвенных намеков было весьма затруднительно.

Через три часа Джули сидела в ногах его походной кровати, а старая Гита, скорчившаяся между палаточными растяжками в тени, несла дозор снаружи, трясясь от страха и бормоча молитвы разным богам. Но Ашу не удалось убедить Джули в безрассудности ее поведения.

– Ты боишься, что Гита проболтается? Уверяю тебя, она будет молчать. И она настолько тугоуха, что нам пришлось бы говорить значительно громче, чтобы она расслышала хоть слово.

– Я не об этом, ты же понимаешь! – сказал Аш. – Дело в том, что ты находишься там, где тебе никак нельзя находиться. Что ты скажешь, коли тебя застанут в моей палатке?

Анджули рассмеялась и беззаботно сказала, что никто ее здесь не застанет, а если даже такое и случится, ничего страшного не произойдет.

– Разве не решено, что ты стал нам братом, после того как оказал всем великую услугу, вытащив нас с сестрой из реки и пострадав при попытке спасти от гибели нашего маленького брата? И разве сестре не позволительно навестить больного брата? Особенно если она приходит после наступления темноты, когда не рискует попасться на глаза посторонним, и в сопровождении старой почтенной вдовы.

– Но я тебе не брат, – сердито выпалил Аш. Он хотел добавить, что не желает быть ей братом, но в данный момент подобные слова казались не вполне уместными, и потому он сказал: – Ты рассуждаешь, как ребенок! И будь ты ребенком, я бы особо не волновался, но ведь ты не ребенок. Ты взрослая женщина, и тебе не пристало одной являться ко мне в палатку. Ты должна понимать это.

– Разумеется, – согласилась Анджули, и, хотя Аш не видел ее лица под покровом темноты и чадры, он понял, что девушка улыбается. – Я же не законченная дура. Но если меня застанут здесь, я запросто могу притвориться таковой. Я скажу то же самое, что сказала тебе. Меня, конечно, строго выбранят и запретят мне приходить сюда впредь, но это самое страшное, что может случиться.

– С тобой – возможно, – резко заметил Аш. – Но как насчет меня? Разве кто-нибудь поверит, что мне – или любому другому мужчине, коли на то пошло, – кажется нормальным принимать женщину в своей палатке ночью?

– Но ведь ты не мужчина, – милым голосом промолвила Анджули.

– Я не… Как тебя следует понимать, черт возьми? – осведомился Аш, распаляясь праведным гневом.

– Не мужчина в том смысле, в каком ты имел в виду, – мягко пояснила Анджули. – По крайней мере, в настоящее время. Даже дядя сказал, что ни одна женщина не может опасаться за свою честь в присутствии инвалида, который весь перевязан бинтами, точно цыпленок при жаренье, и не способен свободно двигаться.

– Ну спасибо, – саркастически сказал Аш.

– Но ведь это правда. Вот когда ты выздоровеешь, будет совсем другое дело. А сейчас трудно заподозрить, что ты в состоянии покуситься на мою добродетель, даже при всем желании.

Аш не нашелся что ответить, хотя понимал, что все не так просто и что даже добродушный Кака-джи не отнесется снисходительно к подобному поведению племянницы да и самого сахиба. Однако искушение пообщаться с Джули было слишком велико, и он оставил попытки отослать ее прочь или отговорить от последующих визитов. Той ночью она задержалась у него недолго и не позволила ему отказаться от услуг дай. Она прислала старуху растирать и массировать больного, пока сама ждала снаружи в лунном свете, а потом они двое ушли вместе. И несмотря на старания Гиты, Аш снова провел ночь без сна.