Славик (поспешно) выпил и заплатил; потом выпили Зоя, я, Пышка, ее подруга… Когда Капитолина Сергеевна ступила на территорию краснолицых, там поднялся такой крик и визг, что у меня заскучали уши. Сипло – потерявши голос, надрывая трахею – неистовствовал носатый: «На такое дело и червонца не жалко!., и червонца не жалко!., и червонца не жалко!!!» – долго тряс над головою десяткой – наконец устал и с кругового замаха впечатал ее в поднос – как бьющую карту… Несколько краснолицых голов спустя прорезался раздраженный и в то же время сконфуженный шип: «Ну нет больше, Капа!… Ну нету!…» – Капитолина Сергеевна подытожила его жизнь и деяния уничтожительно-веским: «Э~э-эх!…» Дальше пошли свинцово огрузнувший Анатолий с желчной женой, потом Петя (который, закусив удила, понес уже без дороги свою совершенно размякнувшую соседку); замначальника цеха (перед положением гривны хотел что-то сказать – но со всех сторон закричали!!); стайка воробьиноголовых старушек – старушки клали по три рубля и единственные пили полстопки… Наконец, серебрение блюда закончилось, поднос перешел к невесте, рыхлую сизую груду – с промельками зелени и багреца – затолкали в какой-то мешок, поспешно унесенный новоявленной тещей… индуцированное тетей Капой напряжение улеглось, и со всех сторон – сначала неуверенно, потом все более настойчиво и наконец уже требовательно – понеслось:

– Перерыв!… Перерыв!…

– Чего там перерывать-то?! – встретил в штыки носатый.

– Как это чего? Ты, Вить… хе-хе… запаянный, что ли?

– Перерыв, перерыв!

Застолье забродило разноголосицей, задвигалось, разваливаясь на куски – как песчаная дамба, подтачиваемая водой… Мы тоже встали, Лика – держась за Славика: лицо ее было удивленным и немного испуганным, губы ослабли, – злосчастная стопка поразила ее, как удар кистеня.

– Предводительствовал князь-папа, пьяный до изумления, – ласково сказал Славик и погладил Лику по зыбкой спине.

– Как не стыдно смеяться… над пьяной женщиной! – плаксиво сказала Лика.

Зоя жизнерадостно рассмеялась.

– Пойдем на улицу, там развеемся, – сказал я.

– Я не дойду, – сказала жалобно Лика и умоляюще посмотрела на Славика. – Славик, я не чувствую ног!

– Не горюй, Личик, – сказал Славик. – В человеке главное – мозг.

– Славик!…

– Ну, пойдем на балкон.

Продвигались мы медленно: навстречу нам – к выходу – проталкивался в узкое русло между стеной и столом плотный людской поток. Впереди мы увидели родителей Тузова и невесты: мать невесты что-то быстро, в радостно-опьянелый захлеб говорила (муж ее стоял чуть позади, глядя куда-то вбок и втянув остролицую голову в плечи, как черепаха), мать Тузова слушала, часто помаргивая и улыбаясь застывшей улыбкой; отец стоял рядом заложив руки за спину, очень прямой, чуть наклонив крупную темноволосую голову и глядя на мать невесты пустыми глазами.

– …первое время пусть поживут у нас, – услышал я взвизгливый голос тещи, – как-нибудь да поместимся. Пусть еще отдохнут, погуляют, во вторник деверь из Красноярска должен приехать…

– Алеше в институт, – тихо сказала мать, глядя на Тузова – который, рядом с невестой и в окружении нескольких ее подруг и свидетеля, стоял – сутуловатый, против света пушистоголовый, по обыкновению с чуть приоткрытым ртом – у балконной двери, – и вдруг глаза ее задрожали. – Он работает в приемной комиссии… Ну, я не знаю…

Отец энергически кашлянул, глядя на… сватью, – видно было, собравшись что-то без обиняков возразить (сразу стал виден начальник отдела Госплана – должность которого была номенклатурно соизмерима с положением профильного министра), – но вдруг, как будто вспомнив о чем-то, видимо растерялся.

– Конечно, конечно, – подхватила с готовностью теща, страшно кося, – через недельку можно и к вам. Алеше в институт, да и Мариночкин ГУМ от вас близко.

Мариночкин ГУМ – прозвучало гордо. Мать Тузова перевела взгляд на невесту – которая, одной рукой с огрызком соленого огурца обхватив молодого мужа за шею, держала в другой бокал, на две трети наполненный водкой, – и лицо ее еще больше поблекло от жалкой какой-то улыбки…

«Сволочь Тузов», – вдруг ясно подумал я.

Мы подошли к балкону. Дверной проем загораживала невеста.

– На балкон?! – радостно-хищно закричала она, полыхая фиксой. – Только через стакан!

Свидетель, сверкая огромными кипенными зубами, взял с подоконника и протянул мне неизвестно чей половинный бокал.

– Да мы уже хороши, Маринка, – сказал я подстраиваясь – по-свойски, запанибрата – и подмигнул (механически, безо всякого чувства) прихваченному стальным зажимом за шею и, казалось, уже полупьяному Тузову. Увидев нас, Тузов заметно обрадовался и даже чуть распрямился.

– Водки много не бывает, – поучая сказал свидетель.

«А и черт с тобой», – подумал я. В те далекие счастливые годы Н*-ское землячество любило и умело не в шутку выпить. Кроме того, еще за столом – когда гости, торопясь, разбирали икру, – я, предчувствуя водочное цунами, затолкал в Славика и себя почти целую полуфунтовую масленку. – А твой? – напористо спросил я свидетеля – и свидетель взял свой бокал. – Костя, – сказал я и протянул ему руку. – Саша, – солидно ответил он. Свидетель был младше нас года на два – видимо, только из армии; в двадцать два года эта разница еще ощутима. Славик тоже взял чей-то бокал. – Только девочек наших не замать, хватит им пить, – вспомнил я областной диалект (впрочем, территориально неизвестно какой: у Верещагина, кажется, есть картина). – А то мы их не дотащим до станции.

– Поможем, – добродушно сказал свидетель.

Мне это не понравилось. Меня бесило даже мысленное и даже шутливое чужое прикосновение к Зое.

– А вы оставайтесь, – сказала невеста. – Кто же это один день свадьбу гуляет? Как-нибудь поместимся… валетиком, – хихикнула она, заговорщицки глядя на девочек.

Лика порозовела. Зоя улыбнулась.

– Да нет, нам надо домой.

Мы чокнулись – невеста, сверкая глазами, толкнула мой бокал с такой силой, что я чуть не облился водкой.