– Чудесная свадьба, – искренне сказал Славик.

– Да уж такая чудесная, что дальше некуда, – с чувством сказала Лика.

– Тузов, конечно, с зайчиком в голове, – сказал я.

– Черт его знает, – легко сказал Славик. – Может быть, он нашел здесь свою экологическую нишу.

– Сомневаюсь, – сказал я – вспоминая лицо Тузова, на котором (по крайней мере, вначале) отчетливее всего была написана оторопь – как будто он только сейчас впервые осознал происходящее…

– А мать-то у невесты какая ужасная, – боязливо сказала Лика. – Косая…

– Невеста немногим лучше, – сказала Зоя.

Это было, конечно, не так, но мне стало приятно: что Зоя пытается как будто уронить невесту… в моих глазах.

– Отец колоритный, – сказал Славик и засмеялся.

– А эта… Капитолина Сергеевна?! Я думала, я умру, когда пила этот стакан. Ужас какой-то!. А ты, Славик, хоть бы слово сказал.

– Я испугался… Не смог побороть инстинкта самосохранения.

– Очень плохо!

– Ничего плохого, Личик. Когда человек не может побороть инстинкта самосохранения, он не виноват. Инстинкт сильнее разума. Вот если бы мне дали взятку, чтобы я не мешал тебя напоить, и я бы согласился – вот тогда это было бы плохо. Потому что жадность можно побороть, это не инстинкт… в крайнем случае – лишь эманация инстинкта.

– Славик, родной, тебе надо отдохнуть, – сказал я.

– А если бы я тонула?!

– В водке?… – сказал Славик и засмеялся и обнял Лику за плечи.

– Да ну тебя, – с любовью сказала Лика.

– Когда мы поедем? – спросила Зоя, взглянув на часы.

– А сколько сейчас?

– Половина девятого.

– Посидим еще, Зоя, – сказал я.

– Еще не вся водка выпита, – сказал Славик.

– Если вы всю ее выпьете, то будете похожи на это тело, – сказала Зоя и кивнула на Афанасия.

– Эх, недопили мы и недопели… – промурлыкал Славик.

– Ничего, – сказала Зоя. – Этот ваш… Тузов за вас и допьет и допоет.

– Не знаю как вам, – сказал я, – а мне Тузова жалко.

Жалко мне его было, конечно, не сердцем – рассудком: на душе после убийственного застолья было невесомо легко.

– Да вообще-то мне тоже, – сказал Славик.

– Тузов ваш ненормальный, – сказала Лика. – Кого жалко, так это его родителей. Видели, мама его чуть не плакала?

– Кстати, а вы заметили, что в Н* в последнее время какая-то тяга к люмпенам? – сказал Славик. – Воробей привез жену из деревни, Тузов нашел продавщицу…

– Ничего себе люмпены, – сказал я. – Ты бы еще сказал пауперы. Эти люмпены нас с тобой с потрохами купят.

– Душу не продам! – надрывно сказал Славик.

– Душа твоя им и не нужна…

– Да эта в сто раз хуже, чем из деревни, – сказала Лика. – Воробьевская Светка была еще ничего. А это просто чудовище какое-то. Вашего Тузова с ней посадят. Вы видели, сколько на ней золота?! А главное, страшна, как смертный грех. Что в ней Тузов нашел?

– Ну, не так уж она и страшна, – сказал Славик. Лика сощурилась.

– Ну и вкусы у тебя, Красновский!… Костя, ты тоже так думаешь?

– Страшна, страшна… Но это же ничего не значит.

– Как это ничего не значит?!

– Э-э-э… – сказал я. Я не собирался объяснять Лике, почему Тузов, на мой взгляд, выбрал Марину. – Ну… например, еще Пушкин писал, что наибольшим успехом пользуется не самая красивая, а самая доступная.

– Да пусть себе пользуется, – сказала Лика, – жениться-то зачем? Маму его жалко.

Зоя молча курила. Я подумал, что ей все равно… и, не успев уберечься от подозрения, – что в последнее время ей пугающе многое все равно.

– В конце концов, женитьба не могила, – сказал Славик.

– Я думаю, больше года ваш Тузов не выдержит, – сказала Лика.

– Черт его знает, – сказал я. Тузов, с его характером, казался мне обреченным.

– А если будет ребенок? – сказала Лика. – На вид эта Марина такая, что если понадобится – может и нагулять… Вот дурак-то!

– Что вы уж так на нее ополчились? – добродушно спросил Славик. – Она, между прочим, вас в первый раз в жизни видит – и уже пригласила в свой магазин. И без всякой выгоды для себя, сама сказала – без переплаты. Знаете, сколько желающих вот так вот ей позвонить?

– Вообще-то да… – сказала Лика. – Зоя, ты записала телефон? Дай я перепишу…

– Ты только маме моей на говори, что у тебя знакомая продавщица в ГУМе, – сказал Славик. – А то конец и семейному бюджету, и ГУМу…

Наверху взрывом захохотали. Пронзительный женский голос захлебываясь кричал: «Так его! Так его!…»

– Гости замечательные, – сказал Славик. – Как там этот таксист сказал? За все, что плавает в этом бокале?…

– …Мужики, где Марина?

Мы обернулись. В двух шагах от нас стоял парень примерно нашего возраста – высокий (пониже Славика, но повыше меня), плечистый, большерукий (то, что в народе называют клешнятый), с удивительно (даже как-то неестественно) круглым – щекастым, хотя был он вовсе не толст – лицом (вообще вся голова его, с какой стороны ни взгляни, походила формой на средних размеров арбуз); выражение этого лица – губастого, по-лягушачьи широкоротого, с приплюснутым носом и глазками-щелочками – было грубым, пожалуй, нахальным и уже безо всяких оттенков – тупым… для знакомых с человеческими типами средней России можно сказать: это было характерное лицо приблатненного (да простит меня русский литературный язык), изувеченного насильственной восьмилеткой, армией (а может быть, и тюрьмой) двадцатилетнего парня из современной деревни, расположенной близ – и потому безнадежно отравленной смрадом – крупного города. Урбаны того же пошиба отличаются более тонкими и подвижными чертами лица, более энергичным его выражением (у этого – как будто только что встал с сеновала) и более осмысленным (преступно осмысленным) – и оттого еще более отталкивающим – взглядом. На свадьбе этого парня не было (вообще немногочисленные невестины друзья – исключая свидетеля – были вполне безлики): он появился откуда-то со стороны, из уже сгущающихся сумерек улицы…