Монстр хорошо разбирался в ужасе, однако этот ужас – сотворенный человеком – превосходил любую беду, любую жуткую участь, какая только могла существовать. Здесь не просто не было жалости, здесь хладнокровно, без всякого сострадания уничтожали людей. Их смерть не имела отношения к большой войне и служила только злу. Просто одни люди решили так поступить с другими людьми, вот и придумали резоны, места и мифы, с тем чтобы удовлетворить свое желание наиболее рациональным и методическим образом.

Нацистский офицер механически стрелял человеку в затылок, пинком сталкивал в пылающую яму и переходил к следующему, с каждым шагом приближаясь к Сетракяну. И тут воля Авраама дала слабину. Он ощутил тошноту – не от запахов, не от того, что видел, а от внезапного осознания, что в сердце его больше нет Бога. Там осталась только эта пылающая яма.

Юноша зарыдал. Он плакал, скорбя о себе и о потере веры, и тут в его затылок уперся ствол люгера.

Еще один хищный рот, прильнувший к его шее…

Внезапно Авраам услышал выстрелы. На другой стороне плаца рабочая команда заключенных захватила наблюдательные вышки и теперь продвигалась по лагерю, убивая всех, кто носил форму.

Офицера за его спиной как ветром сдуло. Сетракян остался на краю пылающей ямы. Поляк, стоявший на коленях рядом, поднялся и побежал. Вот тут сила и воля вернулись в тело Сетракяна. Прижав к груди искалеченные руки, он тоже поднялся и побежал, голый, к замаскированному зелеными насаждениями забору из колючей проволоки.

Вокруг гремели выстрелы. Охранники и заключенные убивали друг друга, падали, захлебываясь кровью. Дым поднимался теперь не только из ямы – пожары пылали по всему лагерю. Авраам добежал до забора и каким-то образом, с помощью рук неизвестных ему людей, сумел сделать то, в чем ему не могли помочь его собственные руки, переломанные монстром: забрался на забор, а потом свалился по другую сторону.

Некоторое время он лежал на земле, винтовочные и автоматные пули вонзались в грязь совсем рядом, и вновь чьи-то руки помогли ему подняться.

Нескольких невидимых помощников изрешетили очереди, а Сетракян все бежал, бежал, бежал… Вдруг он понял, что опять рыдает в голос. Он плакал, потому что в отсутствие Бога нашел Человека. Человек убивал человека, но человек и помогал человеку, и никто не знал никого в лицо…

Бич – и благословение.

Бич или благословение.

Вопрос выбора.

Авраам сумел пробежать много километров, хотя срочно переброшенные к лагерю австрийские подразделения взяли его в плотное кольцо. Он изрезал ноги о камни, однако ничто не могло остановить его, раз уж он вырвался на свободу. И когда Авраам наконец-то добрался до леса и упал в темноте, прячась в ночи, он понял, что у него в жизни осталась только одна цель.

Сетракян поерзал, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье камеры предварительного содержания. Он просидел тут всю ночь в окружении воров, пьяниц и извращенцев. У него было достаточно времени поразмыслить о сцене, которую он устроил около морга, и прийти к выводу, что он, Сетракян, упустил свой лучший шанс объяснить происходящее федеральному ведомству, борющемуся с распространением заболеваний, – во всяком случае, ведомству в лице доктора Гудвезера.

Разумеется, он вел себя как безумный старик. Может, у него и правда стало плохо с головой? Может быть, годы ожидания, все это время, проведенное между ужасом и надеждой, сделало свое черное дело?

Неизбежная составляющая старости – постоянная самопроверка. Проверка, не утеряна ли связь с реальностью. Проверка, что ты – по-прежнему ты.

Но нет. К голове никаких претензий. Сетракян пребывал в здравом уме и твердой памяти. Упрекнуть себя он мог лишь в том, что поддался отчаянию. Отчаяние просто сводило его с ума. Он сидел в камере полицейского участка в центре Манхэттена, тогда как вокруг него…

Ну прояви же смекалку, старый дурак. Найти способ выбраться отсюда. Тебе удавалось выбираться из мест и похуже.

Сетракян снова вспомнил сцену, свидетелем которой стал, когда его регистрировали в участке. Дежурный офицер спросил имя, фамилию, адрес, объяснил суть предъявленных обвинений – «нарушение общественного спокойствия, преступное нарушение режимной территории», – дал подписать бумагу о сохранении за Сетракяном трости («Для меня эта вещь очень дорога», – объяснил он сержанту) и сердечных пилюль, и тут в участок привели мексиканца лет восемнадцати-девятнадцати. Его руки были схвачены за спиной наручниками. Парню, похоже, досталось: исцарапанное лицо, порванная рубашка…