Один из охранников, пробудившийся от звука аплодисментов из соседней комнаты, заметил ее тщетные попытки.

— Ничего не получится, — сонно пробормотал он. — Она нарисована на стене.

Когда именитые граждане начали выходить из комнаты, Лаура Фарина снова уселась на свой стул. Сенатор стоял в проеме двери, устало положив руку на щеколду, и заметил ее, только когда вестибюль опустел.

— Что вам здесь нужно?

— C’est de la part de mon pere, [5] — отвечала дева.

Сенатор понял. Он окинул взглядом спящую охрану, потом тщательно изучил Лауру Фарину, чья чрезмерная красота превозмогла даже его боль, и решил, что смерть наконец вынесла свой вердикт.

— Входи, — просто сказал он.

На пороге Лаура Фарина остановилась как вкопанная: тысячи банкнот кружились в воздухе, порхая, словно бабочки. Сенатор выключил вентилятор, и, лишенные живительного тока воздуха, бумажки скромно присели на мебель.

— Видишь, — улыбнулся он, — даже дерьмо способно летать.

Лаура Фарина присела на стоявшую подле школьную табуретку. Ее кожа была плотной и гладкой и обладала густым цветом сырой нефти. Волосы были подобны гриве молодой кобылицы, а глаза сияли ярче звезд. Сенатор проследил направление ее взгляда и увидел припорошенную селитрой розу.

— Это роза, — сказал он.

— Да, — ответила она с некоторым смущением. — Я слышала про них в Риоаче.

Сенатор сел на походную кровать и принялся расстегивать рубашку, продолжая болтать о розах. На той стороне груди, где, как он полагал, должно было находиться сердце, у него красовалась корсарская татуировка — сердце, пронзенное стрелой. Он бросил мокрую от пота рубашку на пол и попросил Лауру Фарину помочь ему избавиться от ботинок.

Она опустилась на колени перед кроватью и занялась шнурками. Сенатор продолжал разглядывать девушку, гадая, чем закончится для них эта встреча под несчастливой звездой.

— Ты совсем еще ребенок, — сказал он.

— Вы не поверите, но в апреле мне будет девятнадцать.

— Какого числа? — заинтересовался сенатор. — Одиннадцатого.

Сенатор вздохнул с облегчением.

— Мы оба Овны, — промолвил он и, улыбаясь, добавил: — Это знак одиночества.

Лаура Фарина не обратила на его слова никакого внимания: она не знала, что делать с ботинками. Со своей стороны сенатор не знал, что делать с Лаурой Фариной. Он не привык к случайной любви, а кроме того, прекрасно понимал, что все происходящее зиждется на унижении. Просто, чтобы протянуть время, он крепко сжал ее коленями, обнял за талию и откинулся спиной на кровать. Тут он со всей внезапностью осознал, что под платьем на девушке нет ровным счетом ничего, что ее тело источает темный аромат лесного зверя, но сердце испуганно трепещет, а по коже катится холодный пот.

— Никто нас не любит, — вздохнул он.

Лаура Фарина хотела что-то сказать, но на слова ей не хватило воздуха. Он уложил ее рядом, потушил свет, и комната погрузилась в тень розы. Она предала себя на милость судьбы. Сенатор начал медленно ласкать ее, скользя рукой по телу, едва касаясь кожи, но неожиданно в том месте, где он ожидал найти живую плоть, пальцы натолкнулись на что-то холодное и железное.

— Что это у тебя там?

— Замок, — отвечала она.

— Какого черта! — гневно вскричал сенатор и, не удержавшись, спросил, хотя отлично знал ответ: — А где ключ?

Лаура Фарина облегченно вздохнула.

— Он у отца, — просто сказала она. — Он велел передать вам, чтобы вы послали за ключом кого — нибудь из своих людей и отправили с ним письменное обещание, что вы уладите его вопрос.

Сенатор разгневался.

— Чертов ублюдок, — негодующе пробормотал он.

Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, и в темноте повстречал себя. «Помни, — услышал он, — будь это ты или кто-то другой, тебе уже немного осталось, и самое твое имя скоро будет забыто».

Он подождал, пока пройдет дрожь.

— Скажи-ка мне одну вещь, — попросил он. — Что ты слышала обо мне?

— Хотите правду, как перед Богом?

— Правду, как перед Богом.

— Ну, — рискнула Лаура, — говорят, что вы еще хуже остальных, потому что вы другой.

Сенатор не расстроился. Он долго молчал, закрыв глаза. Когда они открылись, она увидела в них схлынувшую волну его самых потаенных желаний.

— К черту все! — решил он. — Передай этому сукиному сыну, твоему папаше, что я разберусь с его вопросом.