— Я встретил Кэролайн, когда ей было двадцать один, — говорил тем временем Эрик. — У нее не было ни единой морщинки на лице. Я помню ее румяные щеки. Она играла в какой-то пьесе в университетском театре.

— И что, она была хорошей актрисой? У нее почти все хорошо получается, правда? Она любит, чтобы у нее все получалось.

— Это было задолго до того, как у нас появились дурные привычки, — сказал Эрик.

— О чем это вы? — не понял Морган.

— О наших отношениях. Именно это слово они все и используют, — отозвался Эрик. — У нас не было ни таланта, ни способностей — мы просто не могли сами вырваться из них. Сколько вы уже знакомы?

— Два года.

— Два года?!

Морган смутился:

— Что она вам рассказала? Вы говорили с ней об этом?

— Сколько мне, по-вашему, понадобится времени, чтобы все это переварить? — пробормотал Эрик.

— Что вы там делаете? — спросил Морган.

Всю дорогу он наблюдал за руками Эрика, гадая, свернет он шею бутылке или нет. Но сейчас он лихорадочно шарил в дипломате, который достал из-под стола.

— Какого это было числа? Вы должны это помнить! Вы небось и годовщины не отмечаете?

— Эрик вытащил огромную темно-красную книжищу. — Мой дневник. Может быть, именно в тот день я что-нибудь записал. Нужно срочно просмотреть последние два года. Когда вас обманывают, все вокруг видится по-другому.

Морган окинул взглядом других посетителей.

— Я не люблю, когда на меня кричат, — спокойно сказал он. — Я слишком устал для этого.

— О нет-нет. Извините.

Эрик листал дневник. Заметив, что Морган смотрит на него, он захлопнул тетрадь.

Вас когда-нибудь обманывали? спросил он глухим голосом. — С вами это когда-нибудь случалось?

— Думаю, такое бывает с каждым, — ответил Морган.

— Как высокопарно! Думаете, в обмане нет ничего особенного?

— Думаю, в определенных обстоятельствах у нас просто нет иного выбора.

— Из-за него все становится фальшивым! Вы себя ведете, — продолжал он, — так, словно для вас это не имеет значения. Неужели вы настолько циничны? Это же очень важно. Посмотрите на наш век!

— Простите?

— Я работаю в программе теленовостей и вижу, что происходит вокруг. Ваша жестокость — того же поля ягода. Возьмите евреев…

— Ну-ну, давайте, говорите…

— Словно у других людей нет чувств! Словно они ничего не значат! Словно через них можно просто перешагнуть!

— Я не убивал вас, Эрик.

— Я умру от этого. Я просто умру.

— Понимаю, — кивнул Морган.

Он вспомнил одну ночь. Когда ей пора было возвращаться домой, чтобы незаметно скользнуть в постель мужа, Кэролайн тихо сказала: «Вот если бы Эрик умер… просто умер».

— Тихо-мирно?

— Довольно-таки.

Эрик облокотился на стол и вперил испытующий взгляд в Моргана.

— Вам не было неприятно?

— Было.

— Насчет моей смерти?

— Насчет нее. — Морган усмехнулся. — Насчет всего. Но определенно, и насчет нее тоже.

— Отлично. Отлично, — сказал Эрик. — Зрелость — время одиночества.

Без сомнений, — подтвердил Морган.

— Вот ведь интересно. Одиночество, не похожее ни на какое другое. Вы так не считаете?

— Да, — согласился Морган, — все, чего вы лишились, уже никогда не вернется.

— Где-то между двенадцатью и тринадцатью, — сказал Эрик, — мой старший брат, которого я обожал, покончил с собой. Отец умер от горя, а дедушка просто умер. Думаете, я все еще скучаю по ним?

— А разве нет?

Эрик отхлебнул пива и задумался над этим.

— Вы правы, у меня внутри дыра, — наконец сказал он. — Хотел бы я, чтобы и у вас была такая же.

— Она слушает меня, — заметил Морган. — А я — ее.

— Вы действительно обращаете друг на друга внимание? удивился Эрик.

— Нужно просто обращать внимание на то, отчего тебе действительно лучше. С ней мненикогда не бывает одиноко.

— Отлично.