Его преподобие отворачивается, поглаживает ближайшую гнедую лошадь. Даже сквозь новые перчатки он ощущает тепло. Бедные животные. Какой у них жалкий вид. Прикрывая руками лицо, он глядит вперед на рижский тракт, потом пускается по нему, пригибаясь на снежном ветру, но, пройдя двадцать ярдов, вспоминает, что безоружен. Наклоняется, поднимает с земли сук, стряхивает снег и берет его наподобие мушкета. В такую погоду можно и ошибиться. Выстрелов не слыхать. Никаких признаков жизни вокруг.

Сколько же ему так идти? Главное, не терять из виду коляску. Тогда недолго и заблудиться, сбиться с дороги, потерять представление о верном направлении и, постепенно слабея, замерзнуть. Стоит только лечь, и его занесет в считанные минуты. До осени пролежит он так, погребенный под снегом, а весной какой-нибудь крестьянин с собакой найдет его окоченелый труп. Какое пустынное место! Точно вся земля вокруг беспрерывно стонет о небытии.

Пастор оборачивается. «Мэми Сильви» хоть с трудом, но еще различима. Еще десять шагов — и назад. Он считает вслух до семи, но вдруг останавливается. Что-то появляется впереди него среди метели. Человек? Там двое. Один стоит, другой лежит на снегу. На обочине почтовая карета, колеса которой завязли в сугробах. Одна лошадь.

Сжимая свой сук, пастор подходит ближе. Кто бы они ни были, но на разбойников не похожи. Это скорее жертвы, чем злоумышленники.

— Эгей!

У человека в руке пистолет, он быстро наводит его на лицо пастора, затем опускает руку. Пастор делает еще несколько шагов. Отбрасывает сук.

— Доктор Дайер?

Теперь они стоят рядом на дороге. В подстриженной голове Дайера зияет глубокая кровавая рана.

— Дорогой сэр, что случилось? Вас ограбили?

— Вы знаете меня, сударь?

— Я видел вас в Париже на Королевской площади.

— Не припомню.

— Преподобный Джулиус Лестрейд, сэр. Это ваш компаньон? Он тяжело ранен?

— Это форейтор. Мой «компаньон» выстрелил в него, когда удирал.

— Выстрелил?

— Но сначала ударил меня и набил карманы моим золотом.

Пастор встает на колени в снег рядом с мальчишкой-форейтором. Оказывается, это вовсе не мальчишка, а взрослый мужчина лет пятидесяти, остолбеневший от ужаса. Пуля вошла ему в запястье и вышла у локтя. Когда пастор поднимает голову, то видит, как Дайер, наклонившись, вытаскивает из почтовой кареты саквояж, вернее сначала один саквояж, дорожный, а потом другой, поменьше, зеленого сукна, который немного позвякивает, когда он его поднимает.

— Насколько я могу судить, Лестрейд, вы не пешком пришли сюда из Парижа.

— Конечно же нет. Вон там экипаж.

— В таком случае буду вам очень признателен, если вы подвезете меня до ближайшего города. Если вы знаете меня, то, следовательно, знаете также и то, куда я направляюсь.

— Боюсь, никто из нас в такую погоду далеко не уедет. Ага! Вот и они!

«Мэми Сильви» потихоньку подкатывает поближе. Мистер Федерстон сидит рядом с кучером, который вскинул ружье, уперев его в плечо. «Будет чудо, если в этой заварушке меня не пристрелят», — думает пастор.

— Эгей!

— Эге-гей!

Раненого форейтора вносят в коляску, за ним садится Дайер, чье лицо оплетено страшной кровавой паутиной. Оставшаяся почтовая лошадь привязана к коробу позади экипажа. Мистер Федерстон решает остаться на козлах с кучером. Внутри его преподобие без особого успеха возится со стонущим форейтором, а миссис Федерстон предлагает Дайеру платок вытереть лицо. Он вытирает и отдает платок назад. Миссис Федерстон берет его и без лишних эмоций бросает под ноги.

— Негодяй далеко не уйдет, — говорит пастор.

— Черт поможет, — отвечает Дайер. — Помяните мое слово: когда его станут вешать, веревка оборвется. Куда вы направляетесь?

— Куда сможем. Нам сказали, что где-то неподалеку есть монастырь…

Тут слышится радостный крик мистера Федерстона.

Абу открывает окно.

— Ба! — восклицает миссис Федерстон. — Неужто это он? Такая развалина?

Строение похоже на корпус древнего корабля. Две центральные башни, два низких крыла, одно из которых явно заброшено, ибо через зияющие окна видно, как внутри падает снег. Другое крыло вселяет больше надежды, хотя нигде не видно ни огня, ни гостеприимной струйки дыма.

Они подъезжают. Месье Абу и мистер Федерстон стучат в деревянную дверь между башен. Выглядывая из коляски наружу, пастор думает, что дверь навряд ли откроется. Однако она все-таки открывается, но по чьей воле, разобрать невозможно до тех пор, пока мистер Федерстон, повернувшись, не пускается торопливыми, мелкими шажками к коляске. Но даже и тогда среди нагромождения теней и последних отсветов дня трудно различить, что это за человек. Видно лишь, что он пожилой и в руке у него небольшой огонек, который каким-то непонятным образом выдерживает яростные порывы ветра.