— Да, воротился позаботиться о своих интересах, воротился с весьма признательными чувствами к тем, кто способствовал к тому, чтобы он был выслан из своей родной страны губить свою молодость в нездоровом климате.

— Некоторым в Индии удается, — злобно сказала Лавиния де-Креспиньи, — но я никогда не думала, чтобы Ланцелот Дэррелль мог получить там какую-нибудь выгоду.

— Как же вы были добры, что посоветовали ему ехать туда! — быстро возразила мистрис Дэррелль.

Потом, пройдя мимо изумленной мисс Лавинии, она приблизилась к дяде и наклонилась к нему.

Старик поглядел на свою племянницу, но в его голубых глазах, побледневших от старости, не виднелось, что он ее узнал.

— Дядюшка Морис, — сказала мистрис Дэррелль, — разве вы не узнаете меня?

Больной покачал головой.

— Да-да-да, — сказал он.

Но на лице его была бесстрастная улыбка, и будто он машинально произнес эти слова.

— Вы рады видеть меня, милый дядюшка?

— Да-да-да! — отвечал старик точно таким же тоном.

Мистрис Дэррелль с отчаянием взглянула на своих сестер.

— Неужели он всегда таков? — спросила она.

— Нет, — резко отвечала мисс Сюзанна, — он бывает таков только, когда ему надоедают. Мы сказали, что сегодня вашему дяде очень худо, Эллен, а несмотря на это вы так жестоки, что непременно хотите мучить его.

Мистрис Дэррелль обернулась к сестре со сдерживаемой яростью.

— Когда наступит день, в который меня примут здесь радушно, Сюзанна де-Креспиньи? — сказала она. — Я выбираю время, удобное для меня, и пользуюсь первой возможностью, какая мне представится говорить с моим дядей.

Она оглянулась на группу, оставшуюся позади ее, и сделала знак своему сыну.

Ланцелот Дэррелль прямо подошел к креслу своего деда.

— Вы помните Ланцелота, дядя Морис? — умоляющим тоном, сказала мистрис Дэррелль. — Я уверена, что вы помните Ланцелота.

Обе сестры завистливо и пристально смотрели на дядю. Казалось, будто густые тучи исчезали из памяти старика, потому что слабый свет сверкнул в его тусклых глазах.

— Ланцелот! — сказал он. — Да, я помню Ланцелота. Он в Индии, бедняжка, он в Индии.

— Он был в Индии, милый дядюшка, несколько лет. Вы помните, как он был несчастен: тот плантатор, к которому он должен был поступить, обанкротился, прежде чем Ланцелот доехал до Калькутты, так что мой бедный сын не мог даже воспользоваться единственным рекомендательным письмом, которое он взял с собой в незнакомую страну, следовательно, он должен был сам позаботиться о средствах к жизни. Климат был ему вреден, дядюшка Морис, и вообще он был там очень несчастлив. Он выносил так долго, как только мог, жизнь, несвойственную для него, а потом бросил все, чтобы воротиться в Англию. Вы не должны сердиться на моего бедного сына, милый дядюшка Морис.

Старик как будто оживился. Он беспрестанно кивал головой, пока племянница говорила с ним, а теперь на его лице проглядывало разумное выражение.

— Я не сержусь на него, — сказал он, — его была воля ехать и воротиться. Я сделал для него все, что мог, но, разумеется, он имел полное право выбирать себе карьеру, и теперь имеет. Я не требую, чтобы он повиновался мне.

Мистрис Дэррелль побледнела. Эти слова, как будто выражали отсутствие всякого интереса к участи ее сына. Она предпочла бы, чтобы дядя сердился и негодовал на возвращение молодого человека.

— Но Ланцелот желает угодить вам во всем, милый дядюшка, — умоляла вдова, — Он будет очень, очень огорчен, если он прогневал вас.

— Он очень добр, — отвечал старик, — он меня не прогневал. Он имеет полное право поступать, как знает! Я сделал для него все, что мог — я сделал все, что мог, но он совершенно свободен. Обе сестры с торжеством переглянулись. В этом состязании за милостивое расположение богача, по-видимому, ни Эллен Дэррелль, ни ее сын не приобретали никаких выгод.

Ланцелот наклонился над креслом старика.

— Я очень рад, что, по возвращении моем, нашел вас живым и здоровым, сэр, — сказал он почтительно.

Старик поднял глаза и пристально взглянул на красивое лицо, наклонившееся к нему.

— Ты очень добр, племянник, — сказал он, — я иногда думаю, что все желают моей смерти, потому что после меня останутся кое-какие деньги. Тяжело думать, что каждое дыхание наше неприятно тем, кто живет с нами — очень тяжело!

— Дядюшка! — закричали незамужние племянницы с ужасом, — когда это вам вообразилось!