Глеб вновь достал кошелек, извлек два рубля и протянул Ведерникову. Странный тип этот Ведерников. Весь день бегает из отдела в отдел, о чем-то хлопочет. А вечерами, когда порядочные люди расходятся по домам, Гоша устремляется в захламленные букинистические лавки и копается там до изнеможения. Такая страсть у человека…

— Напрасно ты вчера не остался после совещания. — Гоша спрятал деньги во внутренний карман. — Мы еще часика полтора бузили. Заказчик тебе дифирамбы пел. Михаил Степаныч растрогался. А в троллейбусе сказал мне: «Предложу-ка я работу Глеба на конференцию, в Ленинград. Пора ему заявляться. Время».

Глеб искоса оглядел длинное лицо Ведерникова.

— Не веришь? — загорячился Гоша. — Он тебе сам скажет. Ленинград повидаешь, себя покажешь. Меня бы послали, я б там букинистические лавки потряс! Специально в отпуск хочу отправиться.

В лаборатории было тесно от столов. Несколько молодых людей, собравшись у стеллажа завлаба Михаила Степановича Курочкина, обсуждали какую-то проблему. Сам Михаил Степанович, вытянув короткие ноги в клетчатых брюках, с удовольствием смотрел на своих расходившихся сотрудников.

— А мне как-то все равно! — говорил толстый Цимберов. — Озолоти, чтобы я защитил диссертацию.

— Ну вот еще, — добродушно подначивал Михаил Степанович.

— А ты-то сам?! — встрепенулся маленький Доронин, зыркнув на Цимберова. — Тоже шустришь ведь.

Тут Цимберов заметил Глеба.

— Вот Казарцев, к примеру. Ты, Глеб, будешь диссертацию писать? Или так проживешь?

Глеб молча прошел к своему столу.

— Дай человеку вначале институт закончить, — вступился Ведерников. — Потом он сразу докторскую кинет.

— Опять же! Почему Казарцев не торопится институт заканчивать? А потому что ему институт не нужен. Он самородок. У него интуиция развита. Талант. — Цимберов похлопал Глеба по плечу. — Обложили его со всех сторон: «Диплом, диплом», — он и подался в институт… Конечно, обидно получать меньше чернокнижника Гоши. Но захочет кандидатом стать, так он диссертацию одной левой настрочит, в рабочем порядке…

Михаил Степанович поднялся. Его клетчатые брюки, перепачканные канифолью, скрылись за опавшим подолом длиннющего халата. Треп ему надоел. Нащупав в кармане халата флакончик с белыми гомеопатическими горошинами, Михаил Степанович отсыпал на ладонь несколько штук и отправил их в рот. После контузии его иногда мучили головные боли…

Лаборатория уже стряхнула с себя утреннюю размеренность. Ровный гул унформера. Экраны осциллографов в голубых полосках характеристик. Терпкий запах жженой канифоли.

Глеб Казарцев сидел, отвернувшись к окну. Прозрачные одинокие облака напоминали медуз… В июне он был в Ялте — вначале один, потом приехала Марина. У нее был золотистый купальник, Марине он очень шел. На пляже она привлекала внимание, и Глебу это было приятно. Неужели она и вправду ждет ребенка? Ну и новость… В конце концов, он отец. И это сейчас ко многому обязывает. Это даже как-то и меняет все дело. Он теперь должен думать не только о себе, верно?

Михаил Степанович придвинул к столу Глеба железный треножник и сел. Калька под рукой Глеба вся была изрисована женскими головками. В профиль и анфас.

— Талант пропадает, — произнес Михаил Степанович. — Я звонил тебе вчера.

Глеб оставил фломастер и подпер кулаками лицо.

— Да. Мама мне передала.

— Тебя очень огорчили замечания Алексеева?

Глеб сразу и не вспомнил, кого имеет в виду Михаил Степанович. Ах да… Представитель заказчика. Высокий, лысый, с рыхлыми, точно творог, щеками…

Глеб усмехнулся. Милый, добрый Михаил Степанович, мне бы сейчас только эти неприятности.

— Между тем он очень высоко оценил твою работу, — продолжал Михаил Степанович. — Звонил я тебе вот по какому поводу: хочу рекомендовать твою работу в Ленинград, на конференцию.

— Я слышал, — произнес Глеб.

Михаил Степанович обернулся и погрозил Гоше кулаком.

— Так ведь собирался ехать Кравец, — проговорил Глеб.

— Ученый совет решил, что он не готов.

— Но ученый совет мою работу и в глаза не видел!

— Это я беру на себя. Достаточно им показать последние результаты. Выходить надо, Казарцев, заявляться. А конференция, сам понимаешь, — сразу на виду. Я уже прозондировал. Начальство — за! Сходи в первый отдел, возьми разрешение на работу в ночные часы.

Михаил Степанович поднялся.

Надо было поблагодарить, сказать: «Спасибо, Михаил Степанович», или еще что-то в этом роде, но Глеб молчал…

Он взял фломастер и принялся что-то рисовать на кальке.