– Всем строиться возле ружейной комнаты для получения автоматов и противогазов!

Капитан Пономарев с удовольствием наблюдал за своими солдатами. Их, представлялось, подбросило на кроватях при первых словах его команды. Тела подрагивали. Солдаты так сильно взволновались, что не могли, чувствовал капитан, сколько-нибудь трезво оценить, что же происходит. Каждый что-нибудь искал, хватал, натягивал, ругаясь или улыбаясь. Наполовину одетыми бегали между кроватями, натягивая гимнастерки и пилотки на ходу. Беспорядочно, не по правилам намотав на ноги портянки, выскакивали в проходы и бежали к ружейной комнате, возле дверей которой выстроилась большая очередь. Но она быстро таяла. Солдаты забегали в ружейку, хватали каждый свой автомат, противогаз и подсумок с магазинами и буквально вылетали на улицу, на бегу застегивая ремень с подсумком и штык-ножом.

Ротный вышел на улицу. В лицо резко ударил сырой холодный ветер, но свежесть приятно взбодрила голову. Под ногами глухо хлюпала грязь. Спереди, сзади, с боков он слышал тяжелое дыхание. Солдаты, звякая амуницией, автоматом, не особо разбирая дороги, бежали по грязи, забрызгивая себя и друг друга.

Пока двигатели прогревались, капитан Пономарев присел на крыло автомобиля отдохнуть. Снял фуражку, смахнул с лица пот; холодок пощекотал залысину. Наблюдал за бегающими по автопарку солдатами с канистрами, наполненными водой, с рукоятками, с какими-то деталями от машин. Немного пофилософствовал: прекрасно, когда людям вот так все ясно, понятно, каждый знает свое место и роль. Никаких лишних чувств не надо.

– Вы готовы к построению в колонну? – спросил у него комбат Миронов.

– Так точно, товарищ подполковник.

– Молодцы. Опережаете нормативы на восемнадцать минут. Стройте радиостанции в колонну и – вперед!

– Есть.

Капитану стало приятно и легко после слов комбата.

– Выезжай, выезжай, не тянись! – поторапливал он водителей, показывая вытянутой рукой направление движения.

Капитан с холодноватым, строгим видом выслушал доклады командиров взводов о готовности экипажей покинуть техпарк. Двигатели шумно работали; под колесами всхрустывал ледок и растекалась грязь; резкий свет прожекторов слепил солдат и офицеров. С улыбкой наблюдая за бестолковой суетой на соседних стоянках, на которых еще и половину автомобилей не завели, капитан Пономарев не без гордости подумал, что у него все идет замечательно; его рота первой выехала, – а если бы война? Кто больше пользы принес бы: он со своей требовательностью, порой непомерной взыскательностью или вон те командиры рот?

Он выстроил колонну на центральной дороге, запрыгнул в головную машину и по рации дал команду трогаться. Острый, как кинжал, свет фар ворвался в сырую темень, моторы мощно взревели, и колонна медленно, словно неповоротливое огромное животное, потянулась в степь, не спеша, но уверенно набирая скорость. Через три-четыре минуты автомобили уже на высокой скорости ехали по шоссе. Рота капитана Пономарева оказалась в полку самой боеспособной и оперативной; он себя чувствовал окрыленно, словно не ехал, а летел.

Вскоре прибыли на место. Капитан выпрыгнул из кабины и – замер: на степь и копошившихся возле автомобилей людей внимательно смотрел большой красный солнечный глаз, и капитану подумалось как ребенку, что приподнял из-за горизонта свою огромную голову разбуженный шумом великан и наблюдает за непрошенными гостями. Глаз то суживался, то расширялся – над ним, подгоняемые ветром, проплывали палевые вытянутые облака. Лучи стремительно неслись в тучную темноту, и ночь быстро таяла. Капитан неожиданно почувствовал себя маленьким и беспомощным перед этим глубинно-синим широким небом, в котором – как в котле пенится, пузырится кипяток или смола -двигались, расползались и сталкивались искрошенные облака, перед этой распахнутой на все четыре стороны ангарской степью, в которой было таинственно тихо, сумрачно. Вдали призрачно курились озера и болота. Несерьезное, странноватое чувство подкралось к капитану: ему вдруг показалось, что вся его жизнь, все его волнения, тревоги и беды – какая-то мелкая, пустяковая и даже эгоистичная суета в сравнении с тем, чем и как живет степь с небом, у которых, подумалось, настоящая, что ли, нужная, красивая жизнь, а у него как-то все мелковато, искусственно, быть может. Но – прочь, прочь лирику! – велел он себе, улыбнувшись.

Солдаты быстро, слаженно разворачивали станции: устанавливали двенадцатиметровые антенны, протягивали телефонные кабели к командному пункту, запускали "движки" – дизельные электростанции, – монотонно заработали в холодных кунгах обогреватели. Включили для прогрева радиорелейные станции и аппаратуру дальней связи. Часть роты, выполняя боевое учебное задание, расположилась в тридцати километрах севернее; с ними нужно было установить связь.

Когда солдаты разворачивали радиостанции, капитан Пономарев ходил и считал, как говорится, всех по головам, – он уже давно себе сказал: за солдатами надо смотреть в оба, они народ ветреный и отчаянный. Но капитану все же было неприятно от таких мыслей, и он никогда не высказывал их вслух.

Неожиданно недосчитался троих. Еще раз, но тщательно, пересчитал.

– Нету! – досадливо сжал он за спиной пальцы.

Подал команду строиться.

– Где самовольщики? – строго спросил у роты.

Солдаты молчали. Капитан приказал взводному:

– Лейтенант Яценко, пожалуйста, просмотрите все радиостанции.

Лейтенант, молодой, тонкий, вздохнув, выполнил приказание.

– Никого нет, товарищ капитан.

– Что ж, будем ждать, – спокойно сказал ротный, догадываясь, куда могли уйти солдаты, – скорее всего за спиртным в ближайшую деревню.

Простояли полчаса. Все озябли под сырым ветром. Капитан тоже мерз, но с невозмутимо-спокойным лицом прохаживался перед строем, закинув руки за спину. Он знал, что к выполнению боевой задачи рота должна приступить через три часа, а пока, решил он, можно повоспитывать солдат, чтобы потом другим было неповадно бегать в самоволки. Он встретился глазами с Саловым, который угрюмо смотрел вдаль.

Неожиданно Салов шагнул из строя.

– Вы куда, рядовой Салов? – удивился капитан так, что у него расширились глаза.