Шрифт:
Бурцев усмехнулся. Вроде как почетная ссылка выходит? Альтернатива казни и позорному изгнанию. Что ж, оно и к лучшему. Буйным Новгородом он уж сыт по горло.
— Возьмусь, княже, — Бурцев кивнул. — Только людей своих с собой заберу.
— Бери, — охотно согласился Александр, — И еще дам, сколько потребно. Ты уж прости, Василько, но новгородцы тебе здесь все равно жить не дадут. И...
И к величайшему удивлению владыки, гордый князь Александр Ярославич, по прозвищу Невский, не гнувший спину ни перед врагом, ни перед другом, поклонился вдруг в пояс своему воеводе.
— ...И спаси тебя Господь, что не пропустил бунтовщиков к семье моей и к семьям дружинных людей. Не держи зла, Василько, ни на меня, ни на господина Великого Новгорода.
Бурцев вздохнул, кликнул китайского мудреца, протянул ключ от тайного арсенала, что перестал быть тайным:
— Сыма Цзян, сдай князю оружие «небесного воинства». Все оружие. И кольчугу немецкую не забудь.
Китаец кивнул, вышел с князем за дверь. Эх, славная будет нынче пожива ненасытному, ничьей воле неподвластному Волхову.
...Уезжали скрытно, как тати. Поздней ночью уезжали. Лишь выбравшись из притихшего города, засветили факелы. А на душе при всем при этом было хорошо и покойно.
— Васлав... — Сыма Цзян вдруг заговорщицки подмигнул глазом-щелкой.
— Что, Сема?
Китаец приоткрыл седельную сумку. Два «шмайсера» и ручная граната-колотушка «М-24» на миг попали в факельный свет.
Ну, проныра китайская! Заховал-таки от Ярославича!
— Да как ты...
— Не сердися, Васлав — зашептал Сыма Цзян. — Князя Александра говорилась, что в Пскова-города тоже сильна неспокойна и...
— Что «и»?
— Князя сама положила эта в моя сумка, когда никто никакая не видела. Князя сказала — отдавай для Василька.
Ах, вот оно в чем дело! Прощальный подарочек, значит. Ну, спасибо, князь, на добром слове... Бурцеву стало веселее.
— Ну-ка, Дмитрий, Гаврила, чего как на похороны едем? Запевайте!
Теперь можно. Дурной буйный Новгород давно уж позади. А под рукой два ствола с гранатой. Чего еще желать?
Подтянули все. Даже китайский мудрец Сыма Цзян и татарский юзбаши Бурангул старательно выводили разудалую древнерусскую, слов которой и сам воевода толком не знал.
Одна лишь дочь Лешко Белого, малопольская княжна Агделайда Краковская, смотрела печально. Но слезу, скользнувшую из-под ресниц, в темноте не заметил никто.
Глава 9
— Ну, в чем дело, Аделаидка? — Он держал ее за плечи, он всматривался в лицо жены. И гадал: ну отчего ж оно так выходит? Почему любимое лицо ни с того ни с сего вдруг становится чужим и отрешенным? И не находил разумного объяснения. Не мог найти.
Новгородские беды остались позади, а в Пскове все складывается, как нельзя лучше. Народец здесь — после рейда Александра Ярославича и изгнания изменников-израдцев — притихший, покладистый. И под началом у Бурцева — полтыщи дружинников. И лучший дом на дружинном подворье достался воеводе и его молодой жене. Живи да радуйся. Ан нет!
Она отводила глаза — красные, воспаленные. Ночью плакала. Опять...
— Я ведь вижу — сама не своя ты, Аделаидка. Может, скажешь, наконец, что душу гложет-то?
И вновь нет ответа. Лишь взгляд, исполненный невысказанной муки. Лишь слабая выстраданная улыбка на дрожащих губах. Лишь слезы в уголках глаз.
— Слушай, может, нам пора с тобой бэбика завести? Нет, в самом деле, пора ведь?
— Кого? — Она озадаченно взмахнула ресницами.
— Ну, ребенка...
Аделаида молча мотнула головой. А по щекам — дорожки слез.
Бурцев вздохнул. Отпустил жену. Почти отбросил. Не нежно — грубо. А как с ней еще? Никакой, блин, нежности не хватит, если молчит, как партизанка.
Подошел к окну. Душно... Тошно... За мутным бычьим пузырем, уже натянутым к грядущим холодам в небольшом оконном проеме, трудно что-либо разглядеть.
Хотелось чистого свежего воздуха. Но эта закупорка... Бурцев сплюнул, рванул раму с пузырем на себя. Труха, пыль, сухой мох и утренний ветерок с ранней, почти осенней, прохладцей ворвались в горницу. И шум дружинного подворья посреди псковского Крома...
Неприступный Кром — древний детинец, кремль-первооснова наиважнейшего новгородского пригорода — жил своей обычной жизнью. Главная и единственная пока крепость Пскова, не обросшего еще Довмонтовой стеной и Середним градом, и градом Окольным, и Завеличьем. Крепость, стоящая на высоком скалистом мысу, промеж рек Великой и Псковой — там, где малая речка под острым углом впадает в большую.
Удобное место для цитадели... Над медлительными речными водами на мощном земляном валу — две деревянные стены. Стены образуют вытянутый, чуть изогнутый и удлиненный со стороны Псковы клин. А в основании треугольника-детинца — от реки до реки — непреодолимой дугой выгибается мощная стена из камня, обмазанного глиной.