Леха хохотал.

Хохотал и, судя по хохоту, был слегка навеселе, но не сильно, не болезненно — а легко, искристо. Он, еще двое парней, и сразу четыре девушки, все они вперемешку плавно двигались по улице, обнимая столбы, трогая стены, толкаясь и теснясь, прикасаясь друг к другу и порой целуясь.

Новиков некоторое время шел за ними, пытаясь убедить себя, что это не Леха — с чего бы Лехе так хохотать.

Но нет, это был он.

— Леха! — окликнул Новиков.

На зов оглянулась одна из девушек, вполне себе милая, курносая, хлоп-хлоп глазами. Посмотрела сквозь Новикова и снова отвернулась. Взгляд у нее был такой, словно Лехой была она — и, оглянувшись, но никого не увидев из числа знакомых, девушка решила, что позвали какого-то другого Леху, а не ее. То есть ей даже в голову не пришло толкнуть в плечо истинного Леху — тебя, мол.

— Ну, Лех! — совсем уже негромко, остановившись, позвал Новиков.

Леха в ответ на это решительно натянул шапку на уши и поскакал впереди всей своей толпы, куда-то зазывая друзей. Девушки застрекотали на своих каблучках вслед.

«…для Лешки случившееся с нами было как все его влюбленности — сначала жарко, яростно, бурно, а затем, очень скоро — вообще никак», — думал Новиков, спустя минут пятнадцать, глядя в асфальт и поминутно на кого-нибудь натыкаясь.

«…или сейчас все сложнее? — спрашивал себя Новиков и тут же отвечал: — А чем сложнее? Все то же самое».

«…вот ведь как странно, — думал Новиков, — человек ведет себя схожим образом в, казалось бы, совершенно противоположных ситуациях…»

«…ну и потом — я видел его… верней сказать, слышал — в слабости… а он меня вроде бы и нет… такое сложно простить…»

За этими размышлениями Новиков вернулся домой, причем размышления по большей части состояли из одного слова: «Эх, Леха. Леха-Леха-Леха-Леха. Леха. Леха-Леха».

У подъезда Новиков пнул розовую, с утра мытую шампунем истеричку, в надежде услышать хоть ее голос — но, видимо, хозяйка, устав вскакивать ночами, отключила сигналку.

По радио, которое по советской еще привычке отец держал и слушал на кухне, сообщили, что умер известный бард Кукин.

Новиков доел холодную яичницу, стоя у плиты.

Он позвонил отцу утром, сказал: «Привет».

Отец смолчал в трубку.

— Я хочу… в общем, сплавиться на лодке, — сказал Новиков, старательно избегая слова «папа», — как ты. Ты ж сплавлялся по Кирже. — И что? — спросил отец.

— Мне надо немного денег, у меня совсем нет, — сказал Новиков. — И еще чтоб ты мне объяснил, что с собой взять. Чтоб все нормально прошло.

— Съездил бы хоть раз со мной — ничего б тебе объяснять не пришлось, — сказал отец.

— Ты меня никогда не брал, — ответил Новиков спокойно.

— А по-моему, ты никогда и не хотел, — сказал отец с желчным вызовом.

С той стороны что-то запричитала мать.

— Да ладно, ладно, — отмахнулся отец и, уже обращаясь к Новикову, сказал: — Записывай. Только деньги тебе все равно не понадобятся. У меня всё есть.

Новиков записал остановку, до которой должен добраться на электричке («от остановки по натоптанной тропинке вниз, вдоль бывшей узкоколейки… знаешь, что такое узкоколейка?») Деревенский адрес отцовского знакомца, у которого отец хранил лодку («…скажешь от меня, скажешь, что сын, скажешь, что я просил доверить тебе»). И все то, что ему необходимо уложить в рюкзак: спининг («ты рыбу-то хоть ловил когда-нибудь?.. удочку тогда возьми обычную, все равно все блесны растеряешь сразу…»), отцовскую безрукавку из оленьего меха («…не прожги только ее…»), отцовский охотничий нож («потеряешь — вообще лучше не возвращайся…»), отцовский бинокль (то же самое, что про нож), «поджопник на резиночке — удобная штука, не снимай ее, а то застудишь свои… придатки», топор (без комментариев), а также одноместную палатку, сапоги, спальный мешок, кастрюлю, сковородку, ложку, три буханки хлеба, двадцать пачек макарон б/п, спички, соль, сахар, чай («…это все надо завернуть в непроницаемый пакет…»), банку сгущенки, пять банок тушенки.

— Хоть на билет-то дай денег, — попросил Новиков.

Не без удовольствия он принялся за сборы.

Деньги лежали в одной из книг скромной отцовской библиотеки. Книга называлась Соколов-Микитов. Новиков так и не прочел ее раньше, хотя с детства собирался. Первым делом взял книгу с собой и вообще понабрал много лишних вещей вроде тапок, курток и шапок, из-за которых в рюкзак не вместилось самое главное.

Пришлось все выгрузить и начать заново.

Новиков твердо понял, что не пойдет ни в какую прокуратуру, ни мстить, ни караулить опера у подъезда, никуда. Лешка прав. Забыть.

Взял с собой только то, что велел отец, плюс мобильный телефон.

И даже так рюкзак получился тяжеленным. В основном из-за тушенки, которую отец с собой не брал, так как по дороге охотился на птицу и зайца. Но ружье сыну он даже не предложил. Новиков и не взял бы его, он, честно говоря, до сих пор несколько пугался держать оружие в руках.

Но об этом он тоже не думал, зато внутри, как хороший, наваристый, плотный бульон, закипало вкусное, замечательное, почти что детское ощущение: «Я мужик, я — мужик, я все делаю, как мужик, и буду ночевать в лесу один, как мужик».

Новиков на мгновение представил себя в лесу у костра, и тут же стало немного страшно. Даже пришла мысль позвать то ли Ларку, то ли Леху в путь.

«Мамку еще с собой возьми», — огрызнулся сам на себя Новиков.

Взвалил рюкзак и поехал на электричку. Чего откладывать-то.

По дороге в электричке все доставал телефон, чтоб хоть кому-нибудь написать, куда он собрался, — но было, в общем, некому.

Позвонил напарнику по работе, взял и выложил ему свой план.

— Я не понял, — ответил тот, — у тебя отпуск, что ли? Ты ж отгулял уже! Ты там не пришалел?