– А что касается того, что кто-то пытался спихнуть его с дороги...

– Понятия не имею, как его угораздило врезаться в опору моста, – сказала Рода. – Только знаю, что он был пьян. Как обычно.

– Миссис Гибсон, – я вздохнул, – если принять во внимание допустимую вероятность того, что смерть вашего мужа оказалась не чистой случайностью... – и здесь я снова стал лгать, – люди, совершающие тяжкие преступления, часто звонят близким погибшего с целью издевательства или...

– Нет, – сказала она. – Никто мне звонил.

– С того времени, как произошел несчастный случай?

– Именно так. Никто. Никто даже не позвонил выразить соболезнования. Знаете, почему? Потому что Энтони Гибсон был задницей.

На цветной фотографии, которую она мне дала, он не был похож на задницу. Снимок был сделан у входа в особняк на Мэтьюз-стрит. Гибсон стоял на тротуаре рядом с деревом, покрытым молодой листвой. На нем была светло-голубая водолазка, синий блейзер, серые брюки и легкие черные мокасины. Его темные волосы шевелил ветер, от улыбки вокруг глаз разбегались морщинки, зубы сияли белизной. Он казался высоким, уверенным в себе человеком без проблем. Я спрятал фотографию в записную книжку и затем, надеясь, что Купера не ушел на обед, завернул в «Канцелярские товары» и позвонил ему оттуда. Дежурный сержант велел мне подождать – его телефон был занят.

Наконец Купера ответил, измученный и выдохшийся:

– Просто ад, – пробормотал он. – У нас тут один парень, он своей жене выстрелил в лицо.

– Значит, ты не звонил в автоинспекцию.

– Звонил, Бенни. О красно-белом «Фольксвагене», микроавтобусе, – ничего. Но твое дело уже закрыто.

– Как так?

– Мы нашли тело.

– Что?

– Мы нашли тело, которое подходит под твое описание.

– Где?

– На пустыре между Тайрон и Седьмой.

– Сорок два года, пять футов одиннадцать?..

– Да-да, около ста восьмидесяти фунтов, волосы темные.

– Одетый или голый?

– Одетый. Синий в полоску костюм.

– Где труп сейчас?

– Он был в морге.

– Святого Августина?

– Да, но твой друг, кажется, уже съездил за ним.

– Какой друг?

– Из похоронной конторы. Я позвонил ему сразу, как нашли жмурика. – Купера колебался. – Я сделал что-то не так, Бенни? Ты не потерял из-за меня гонорара?

– Нет, – ответил я. – На самом деле ты молодец.

– Отлично, – сказал он. – Мне пора. Не пропадай.

Как только он повесил трубку, я позвонил в похоронную контору Абнеру. На третий гудок он снял трубку.

– Слушаю, – сказал он.

– Абнер, это Бенджамин Смок.

– А, хорошо. Я пытался связаться с вами. Ваша домохозяйка...

– Как я понимаю, мистера Гибсона нашли.

– Да, я только что вернулся из морга больницы.

– Значит, это мистер Гибсон?

– Без вопросов. Я уже послал одного из моих шоферов за телом.

– Ну, что же, похоже, все сработало замечательно, – сказал я.

– Да. Не знаю, как вас благодарить, лейтенант.

– Меня благодарить не надо. Благодарите департамент полиции.

– Ну, это ведь вы предупредили их. Честно говоря, я был несколько раздражен, когда позвонил капитан Купера. Я не обратился в полицию, во-первых, потому, что я...

– Я уверен, он провел это дело корректно, Абнер.

– Ах да, очень корректно. У меня жалоб нет, лейтенант, вовсе нет. Буду вам очень благодарен, если вы сразу вышлите мне счет, чтобы я...

– Этого не требуется. Я почти ничего не сделал.

– Ну... Спасибо еще раз, лейтенант.

– До свидания, Абнер, – и я повесил трубку.

Я вложил в телефон еще одну монетку, позвонил в мастерскую Генри Гаравелли, но там никто не ответил. Затем я позвонил Марии, теперь она взяла трубку вместо своего автоответчика, и я пригласил ее на поздний ленч. Мария сказала, что с радостью принимает приглашение. Я пошел к прилавку, разменял еще денег, вернулся к кабинке – однако ее уже заняла полная дама в шляпе с цветами, и мне пришлось ждать. Затем я позвонил домой и сказал Лизетт, где буду, если Генри станет меня искать. Я не хотел, чтобы он, так сказать, продолжал хлестать дохлую лошадь.

Когда я шел к машине, у меня было странное чувство.

Ни разочарования, ни радости. Ничего вообще.

Светлые волосы и голубые глаза Мария Хокс унаследовала от отца, изысканный профиль – от матери, а еще грудь и бедра, в которых угадывалось влияние и римских, и тевтонских предков, и чисто американские длинные ноги. Она была красавицей и к тому же умна, с чувством юмора, легкостью и уверенностью в себе как в женщине. В свои тридцать четыре она все еще брала уроки мастерства, все еще участвовала в массовках в маленьких театрах, разбросанных по городу, все еще надеялась стать звездой сцены. Мне приходилось прощать ей бесконечный треп про актерство. Мария всегда была «готова к роли», всегда уверена, что получила бы заветную роль, «если бы не была нужна непременно рыжая». Или брюнетка. Или кто-то пониже ростом. Или повыше. Или постарше. Или помоложе. Или чернокожая. Или китаянка. Я терпел ее неиссякаемый оптимизм только потому, что она была более реалистичной и зрелой в других сторонах ее жизни.