Долгие века между нами и лесом — ненависть и война. Мой отец, мсье, был убит деревом, мой старший брат искалечен деревом. Отец моею отца, который был дровосеком, заблудился в лесу; когда его нашли, он оказался лишенным рассудка, кричал, что лесные женщины околдовали его и насмехались над ним, заманивали его в болото, в трясину, в густой кустарник, пытали, мучили его. В каждом поколении деревья брали с нас свою дань, калечили и убивали не только мужчин, но и женщин.

— Совпадения, — прервал Маккей. — Случайности, раскрашенные легендами. Это ребячество, Поле. Нельзя винить деревья.

— Сами-то вы в это не верите, — покачал головой Поле.

— Послушайте, наша вражда очень древняя. Она началась столетия назад, когда мы еще были рабами, крепостными у господ. Чтобы мы не подохли зимой, хозяева позволяли нам собирать хворост, мертвые ветви, засохшие прутики, упавшие с деревьев. Но если мы срубали дерево, чтобы нам было по-настоящему тепло, чтобы было тепло нашим женщинам и детям, нас вешали, нас бросали в темницы, где мы заживо гнили, или пороли нас так, что спины наши превращались в кровавое решето.

У них, у господ, были широкие и раздольные поля, а мы должны были выращивать пищу на клочках, где деревья считали ниже своего достоинства расти. И если они все же прорастали на наших жалких землях, то и тогда, мсье, мы должны были оставлять их в покое, иначе нас пороли, бросали в темницы, вешали…

Деревья наступали на нас, — в голосе старика звучала фанатичная ненависть. — Они занимали наши поля, вырывали пищу изо рта наших детей, бросали нам хворост, как бросают подаяние нищим; они искушали нас согреться, когда холод пробирал нас до самых костей, и мы повисали, как плоды, на их ветвях, если поддавались искушению.

Да, мсье, мы умирали от холода, чтобы они могли жить! Наши дети умирали от голода, чтобы у их поросли было место для корней! Они презирали нас! Мы умирали, чтобы деревья могли жить, а ведь мы — люди!

А потом, мсье, пришла революция и свобода. Ах, мсье, как мы отплатили им! Огромные стволы ревели в очагах в зимние холода — больше никаких подачек хворостом. На месте лесов раскинулись поля — больше не умирали с голоду наши дети, чтобы их дети могли жить. Теперь деревья наши рабы, а мы их хозяева. Пришло наше время. И деревья знают это и ненавидят нас! Удар за удар, сто их жизней за одну нашу — мы возвращаем им должок. Мы рубим их, жжем, мы сражаемся с ними…

— Деревья! — Поле неожиданно закричал, глаза его засверкали кровавым гневом, лицо сморщилось, в углах рта показалась пена, он яростно сжимал кулаки. — Проклятые деревья! Армии деревьев ползут… ползут… все ближе и ближе… напирают на нас! Крадут наши поля, как и в старину! Строят темницы вокруг нас, как в старину нам строили темницы из камня! Ползут… ползут! Армии деревьев! Легионы! Проклятые деревья!

Маккей слушал, пораженный до глубины души. Какая невероятная ненависть! Старик безумен! Но в чем исток этого безумия? Глубокий инстинкт, унаследованный от предков, для которых лес был символом их ненавистных хозяев. Предков, чья ненависть прибоем билась о зеленую жизнь, объявленную хозяевами табу, — так нелюбимый ребенок ненавидит любимого, которому достаются любовь, ласки и подарки. Свихнувшемуся мозгу случайное падение дерева, калечащий взмах ветви и впрямь могут показаться сознательными… Естественный рост растений принимается за неумолимое наступление врага.

И все же — выпад пихты после падения березы… и лесные женщины в роще…

— Терпение, — здоровый сын коснулся плеча старика. — Терпение! Скоро мы нанесем свой удар.

Взгляд Поле чуть-чуть прояснился.

— Мы срубаем их сотнями, — прошептал он. — Но они возвращаются тысячами! А тот из нас, кого они убьют, никогда не вернется. Их много, и на их стороне время. А нас всего трое, и времени у нас мало. Они следят за нами, когда мы идем по лесу, готовые поймать, ударить, раздавить!

— Но, мсье, — он обернул к Маккею налитые кровью глаза. — Мы нанесем свой удар, как сказал Пьер. Ударим по вашей роще. Это сердце леса. Его тайная жизнь здесь бьет ключом. Мы это знаем — и вы тоже знаете! Если мы уничтожим рощу, мы дадим им понять, кто тут хозяин.

— Женщины! — глаза двуглазого сына блестели. — Я видел там женщин! Прекрасные женщины с блестящей кожей, которые манят… и насмехаются и исчезают, как только пытаешься схватить их.

— Прекрасные женщины заглядывают в наши окна и смеются над нами, — прошептал одноглазый сын.

— Больше они не будут насмехаться! — крикнул Поле, снова охваченный безумием. — Скоро они будут лежать, умирая! Все они умрут!

Он схватил Маккея за плечи, затряс его, как нашкодившего ребенка.

— Идите скажите им это! — кричал он. — Скажите, что сегодня мы их уничтожим. Скажите, что это мы будем смеяться, когда придет зима. Мы будем смотреть, как их круглые белые тела горят в очаге и отдают нам тепло! Идите — скажите им это!

Он развернул Маккея, подтолкнул к двери, распахнул ее и пинком спустил его со ступенек. Маккей слышал, как захохотал высокий сын. Ослепший от гнева, он взбежал по ступеням и бросился на дверь. Снова рассмеялся высокий сын. Маккей бил в дверь кулаками, бранился, кричал. Семейство дендрофобов не обращало на него внимания. Отчаяние несколько приглушило его гнев. Могут ли деревья помочь ему, дать совет? Он повернулся и медленно пошел по полю к маленькой роще.