— Благородная барышня, вы получите его сразу же. Извольте. Прошу вас.

И у всех на глазах — и ратманской четы, и мастера, и Юргена, и домашнего пса — он звонко целует четвертинку хлебца и сует ее Матильде в руку с таким светским поклоном, как будто он не сын покойного ночного сторожа городского селедочного дома, а самый жеманный юноша в орденской пажеской школе.

Матильда по этому поводу заливается румянцем и становится похожа на розовый бутон, она быстро кусает мелкими белыми зубками Мартов хлеб. Как будто надеется, что ей удастся спрятать за ним свой румянец. И пятнистый черно-серый домашний пёс сидит на полу и смотрит преисполненным надежды взглядом на молодую хозяйку и в знак верности стучит хвостом — копс-копс-копс-копс…

Ратман ничего не видит. Он еще слишком захвачен своим великим решением. Но ратманша всё видит и всё слышит (эти копс-копс-копс-копс собачьего хвоста ее почему-то особенно донимают), того и гляди печенка у нее лопнет. И опять же от злости на бедняжку малютку-Матильду. Ибо сыну покойного ночного сторожа городского селедочного дома так и положено стараться, насколько сумеет, своим мужицким и грубым способом быть вежливым с ратманской барышней, а если это у него получается почти так же ловко, как у некоторых купеческих сынков или даже молодых людей из дворян, ну так тем лучше, но, Господи Боже, ратманская барышня ведь не смеет же…

Чего она не смеет, этого не могут знать ни Март, ни мастер, ибо до тех пор, пока они в комнате, мама Калле из своих пушек не стреляет.

Но вот мастер и Март на улице и громко топают по Мюйривахе в сторону Ратушной площади. Только теперь Март догадывается о негодовании, царящем в ратманском доме. Ибо, как известно, он смотрит через плечо назад и посылает в верхний этаж воздушные поцелуи (где же быть Матильде, как не возле окна, так ведь?). И вот Март видит, как за спиной дочери появляется круглое, как сыр, лицо мамы Калле, и как бедного, машущего рукой ребенка с силой оттаскивают от окна. И Март слышит, как маменька рявкает:

— Негодная девчонка! Что ты себе позволяешь! Подожди! Я тебе! Господи Боже! Когда я была молодой…

Как это было в те довольно давние времена, когда ратманша была молодой (если такие ратманши вообще когда-нибудь бывают молодыми — думает Март), как это было в те давние времена, остается Марту неизвестным. Потому что свинцовая оконная рама с таким грохотом захлопывается, что Март невольно думает: в некотором отношении и в некоторых случаях свиной пузырь в окнах был куда надежнее стекол…

И они идут дальше. Марту, конечно, глупо было бы вылезать вперед и идти перед мастером, хотя ратман в своей речи низвел мастера до его помощника, во всяком случае в изготовлении Мартова хлеба. Но тащиться, как всегда, у мастера за спиной Марту как-то немного странно сегодня, если великое и для всего города важное дело, как можно думать на основании сказанного ратманом, возникло благодаря ему, Марту. Итак, Март идет бодрым шагом рядом с мастером. И при этом он обращает внимание на то, что мастер сопит сейчас в три раза сильнее, чем когда шел к ратману, хотя насморк его стал как будто поменьше, если судить по тому, что он реже чихает. Но как раз в тот момент, когда Март хочет объяснить мастеру, как и почему всё в сущности произошло (ибо немножко у него все-таки душа не на месте), как раз тогда на мастера нападает самый страшный за весь день чих:

— А А-А А А-А А А А-АПЧХИ!..

Так что вокруг выстрелило во всех подворотнях. И когда гул и свист утихли, Март решает, что, наверно, в этот миг Божий перст пощекотал мастера, чтобы тому захотелось чихнуть и тем самым удержать Марта от откровенности.

Решает и молчит. Некоторое время он молча идет рядом с мастером и вдруг начинает напевать:

Ну вот, на этом и был бы нашей истории конец, как говорится, — всему делу венец. Если бы любопытство не заставило нас все же посмотреть, как спустя пару недель, или лучше — месяцев выглядит ратушная аптека снаружи и внутри.

Окошек для покупателей в передней стене аптеки уже не одно, а два. И Марта, щурящегося на солнце, в них как раз и не видно. У старого окна тормошится мастер Иохан, и кажется, будто синие прожилки на сине-красном его носу за это время потемнели, а красные поблекли. И тормошиться ему там, у окошка для покупателей, особенно-то нечего. Разве что продать какому-нибудь обуреваемому жаждой магистратскому ландскнехту [34] бокал кларета, или кашляющему сапожницкому подмастерью накапать со дна пузырька глоток мочи черной кошки, или купить у пришедшего на рынок крестьянина полный туесок ягод можжевельника, потому что много ли их — нуждающихся в лекарствах — и прежде-то ходило к мастеру Иохану. Про сейчас и говорить не приходится.

В стене рядом со старым окном прорублено новое, возле него суетится парень, недавно принятый в аптеку Мартом. С первого взгляда, кстати, весьма похожий лицом на самого Марта: под горшок остриженные волосы и веснушчатый нос. Только глаза, если вблизи поглядеть, у него не такие зеленые, как у Марта, и лицо тоже, наверно, поплоще. Но у его окошка, перед ставнями, толпится добрых две дюжины ретивых покупателей, и он только и делает, что подает им — швырк-швырк-швырк — и серые, и белые, и желтые, и розовые Мартовы хлебцы, а взамен — звяк-звяк-звяк — получает шиллинги…