Николай Ильич (брат Ильи Ильича — адвокат) утверждает, что отвечать может только Бардах, но ни я, ни Гамалея, ни город…»

Но с неимущего доктора Бардаха взять было нечего, вокруг станции и ее имени продолжалась вакханалия травли, подогреваемая Панкеевым и всем реакционным сбродом.

«Очутившись в таком положении, — писал позже Илья Ильич, — я увидел ясно, что мне, теоретику, лучше всего удалиться, предоставив лабораторию в руки практиков… Но так как я страстно хотел продолжать свои научные работы, то мне нужно было во что бы то ни стало найти убежище, в котором бы я мог спокойно предаться своим занятиям. В России в то время, кроме Одессы, не было другой бактериологической лаборатории.

Принц А. П. Ольденбургский задумал основать в Петербурге большой бактериологический институт и предложил мне заняться этим. Но, проученный одесским опытом и зная, как трудна борьба с противодействиями, возникающими без всякой разумной причины со всех сторон, я предпочел поехать за границу и найти себе там тихий приют для научной работы».

Много лет ушло на борьбу с реакционерами, но борьба была слишком неравной. Немало выдающихся русских людей были вынуждены тогда покинуть свою родину.

Вспомнил Илья Ильич тихий вечер у Герцена, когда непримиримый враг самодержавия с болью в сердце говорил о своей далекой родине. Перед Мечниковым встал тот же мучительный выбор: либо приспосабливаться к тупому, реакционному царскому режиму, либо оставить Россию, ехать на чужбину и там заниматься научной деятельностью. Мечников надеялся, что уедет ненадолго, что «не за горами то время, когда наука расцветет в России…»

Борьба за фагоцитарную теорию и одновременно борьба с держимордами, считавшими Мечникова «беспокойным», «неблагонадежным», «красным» и даже «агитатором», была для Ильи Ильича не по силам. В обстановке травли, когда против Мечникова были мобилизованы все грязные средства: подсиживание, клевета, провокация, — ему, ненавидевшему царское самодержавие, не оставалось ничего другого, как последовать примеру Герцена — покинуть родину.

Первая встреча Ильи Ильича с Пастером произошла в Париже на улице Воклен в Латинском квартале. Пастер, маленький седой человек, сидел у наскоро построенного барака, где производились прививки против бешенства. Он с удовольствием подставлял свое лицо солнечным лучам. Черная ермолка прикрывала голову, а из-под густых бровей смотрели серые проницательные глаза. Пастер был полупарализован, вся левая часть тела была скована.

Он принял Илью Ильича очень радушно и тотчас же завел речь о проблемах борьбы организма с микробами.

— В то время как мои молодые сотрудники, — заявил Пастер, — отнеслись скептически к вашей теории, я сразу стал на вашу сторону, так как давно был поражен зрелищем борьбы между различными существами, которых мне случалось наблюдать. Я думаю, вы напали на верную дорогу.

Уже после смерти Пастера Илья Ильич, когда ему очень трудно становилось защищать свою теорию от многочисленных нападок, вспоминал эти слова, и они придавали ему силы.

Высказав свое отношение к научным трудам Мечникова, Пастер оказал гостю самый любезный прием. Он охотно познакомил Илью Ильича с работой института.

На следующий день Пастер пригласил Мечникова на обед. Жил Пастер в помещении Нормальной школы. Илья Ильич с радостью принял приглашение. Он надеялся еще раз поговорить на волнующие обоих темы. Не подозревая, что обед будет парадный, Мечников явился в своем обычном черном сюртуке, с небрежно повязанным черным бантом на шее. Велико было его смущение и растерянность, когда он увидел нарядно одетых дам и мужчин во фраках. Рушились планы на научную беседу с глазу на глаз. Илья Ильич готов был вернуться домой, чтобы надеть фрак. В этот момент его приветливо окликнул Пастер. Илья Ильич, окончательно смутившись, просил извинения и хотел съездить домой, чтобы переодеться. Но Пастер его не отпустил и, чтобы окончательно успокоить Илью Ильича, сам сменил фрак на сюртук.

В тот же вечер Мечников решился спросить у Пастера, может ли он рассчитывать быть принятым в институт в качестве независимого исследователя. Пастер охотно согласился и предложил Илье Ильичу впредь до окончания строительства нового большого здания института комнату в своей личной лаборатории. В дальнейшем он обещал предоставить в распоряжение Мечникова целую лабораторию.

На обратном пути из Парижа в Одессу Мечников остановился в Берлине, чтобы нанести визит Роберту Коху.

Еще на конгрессе в Вене ассистент Коха передал Мечникову, что его патрон интересуется препаратом, на котором подтверждается явление фагоцитоза при возвратном тифе.

Приехав в Берлин, Мечников посетил Коха. Тот принял Мечникова неприветливо.

«Явившись в Гигиенический институт, в котором профессорствовал Кох, — вспоминает Мечников, — я застал там его ассистентов и учеников. Осведомившись у Коха, они сказали, что свидание назначено на следующее утро. Тем временем я выложил свои препараты и стал показывать их его молодым сотрудникам. Все в один голос заявили, что то, что они только что увидели под микроскопом, безусловно подтверждает мои выводы. Подбодренный этим, я с главным ассистентом отправился на следующий день в лабораторию Коха. Я увидел сидящего за микроскопом пожилого человека с большой лысиной и окладистой, еще не поседевшей бородой. Красивое лицо имело важный, почти высокомерный вид. Ассистент осторожно сообщил своему начальнику, что я пришел согласно назначенному им свиданию и желаю показать ему свои препараты.