Работа близилась к концу. Было найдено средство, способное уничтожить бледную спирохету в месте ее внедрения в организм. Достаточно было вовремя втереть в кожу ртутную мазь, чтобы избавить человека от ужаснейшей болезни.

Десятки опытов применения ртутной мази на обезьянах подтверждали это крупнейшее открытие. На обезьянах! А каков будет результат на человеке?

Молодой сотрудник Ильи Ильича, врач Мезоннев, бескорыстный друг человечества и истинный герой науки, преднамеренно заразил себя сифилисом и затем с полным успехом вылечил его по методу своего учителя.

Однажды в журнале «Вестник Европы» появилась негодующая, полная злой иронии статья Ильи Ильича под названием «Закон жизни». Она посвящалась некоторым философским произведениям Льва Николаевича Толстого.

Мечников с его пламенной верой в безграничные возможности науки, способной, по его мнению, перестраивать не только окружающий мир, но и самую природу человека, никак не мог примириться с философскими и религиозными воззрениями Толстого, которого высоко ценил как гениального художника. Он не мог спокойно читать утверждение Толстого: «Бессмыслица жизни есть единственное несомненное знание, доступное человеку». Эти слова для Ильи Ильича, испытавшего много потрясений в жизни и познавшего радость научного творчества, звучали кощунственно.

Особенно возмущен был Илья Ильич насмешками Толстого над учением Дарвина. «Л. Толстой считает его (дарвинизм) результатом праздных играний мысли людей „так называемой науки“ и думает, что от него можно отделаться двумя-тремя шутками (например, вроде приписывания дарвинизму нелепости, будто „из роя пчел может сделаться одно животное“) и возражением, «что никто никогда не видел, как делаются одни организмы из других», точно будто наука может ограничиваться только тем, что можно видеть непосредственно глазами!»

В заключительной части «Закона жизни» Мечников писал:

«Против науки и развивающейся под ее влиянием культуры уже не раз раздавались самые страстные протесты. Остановить ее движение они, однако же, были не в силах. Не менее талантливая, чем полемика гр. Л. Толстого, проповедь Ж. Ж. Руссо, действовавшая притом в такое время, когда знание еще пустило меньшие корни, и та не была в состоянии хоть сколько-нибудь заметно затормозить успехи ее.

Нужно надеяться, что и новая проповедь автора статьи „О значении науки и искусства“ не окажет большого влияния».

Спор двух великих людей о науке продолжался и в последующие годы. Нужно отметить, что в оценке положения науки при капитализме Л. Н. Толстой во многом был более прав, чем Мечников. Последний игнорировал социально-политические вопросы, старался не видеть противоречий современного ему строя. Толстой же в ряде случаев давал яркую, глубоко правильную критику роли теоретических и прикладных наук, в частности биологических, в капиталистических условиях. «Строй нашей жизни таков, — писал Лев Толстой, — что не только дети, но большинство людей от дурной пищи, непосильной вредной работы, дурных жилищ, одежды, от нужды не доживают половины тех лет, которые они должны бы жить; строй жизни таков, что детские болезни, чахотка, сифилис, алкоголизм захватывают все больше и больше людей».

Однако из этих и подобных им блестящих критических замечаний Толстой делал реакционно-утопические выводы. Он предлагал не бороться за изменение строя, при котором успехи науки и техники, по его же собственному выражению, «только увеличивают власть богатых над порабощенными рабочими и усиливают ужасы и злодейства войн», но отказаться от науки и техники, заняться религиозно-нравственным самоусовершенствованием. У Толстого «Борьба с казенной церковью совмещалась с проповедью новой, очищенной религии, то есть нового, очищенного, утонченного яда для угнетенных масс» [36] — писал Ленин.

Годы проходят в напряженном творческом труде. В лабораторию к Илье Ильичу часто заходят друзья. Особенно часто посещает его желанный гость доктор Ру. Как-то утром Мечников сидел за рабочим столом у микроскопа и держал пробирку с культурой болгарской палочки. На столе было, по обыкновению, тесно. Одна на другой лежали чашки Петри; в специальных стаканах, заткнутые ватой, стояли десятки пробирок с посеянными культурами микробов.

Илья Ильич, задумавшись, смотрел на пробирку и не заметил вошедшего. Повернув случайно голову, он увидел своего друга, поднялся со стула и, протянув руки, сказал:

— Милости прошу, дорогой! Садитесь, рассказывайте, что нового на свете.

Доктор Ру сел напротив Ильи Ильича и принялся с волнением говорить о прочитанной им накануне книге:

— Я только что окончил читать роман Горького «Фома Гордеев». Это очень интересная книга. Типы Игната Гордеева и старого Маякина незабываемы. Что же касается Фомы Гордеева, так он надоедает своим вечным исканием смысла жизни, кончающимся каждый раз беспробудным пьянством. Этот образ мне непонятен. Я надеюсь, что в России таких людей немного. Но в общем, что бы ни говорили, книга очень хороша. Горький — большой талант.