— Это ты во всем виновата! — сдавленно произносит Бигл, изо всех сил стараясь не выругаться в присутствии ребенка.

— Ты не можешь справиться со своим сыном, а виновата в этом я?! Посмотри, на что ты похож! — и она выставляет вперед подбородок, окончательно выводя его из себя. Живи он в другую эпоху, более примитивную и честную, он бы ее попросту убил за это.

— Это ты придумала устроить семейный выезд. Большое спасибо. Мне все очень понравилось, — насмешливо произносит он с мерзкой мальчишеской интонацией. — Я беру выходной день, чтобы тащить своего сына туда, куда ему совершенно не хочется и где мне совершенно не интересно. Думаю, это еще одна блистательная мысль, подсказанная тебе твоей мамочкой.

— Я просто пыталась помочь тебе, — говорит Джекки. — Я хотела, чтобы ты совершил какой-нибудь мужской поступок, который поможет тебе наладить отношения с сыном. В котором, в отличие от тебя, мужские черты ярко выражены. Ты и так совершенно не проводишь с ним времени. Если тебе не понравилось мое предложение, почему бы тебе самому было что-нибудь не предложить? Ты должен уделять время семье.

Все это время Дилан вертится в руках отца, пытаясь спуститься вниз.

— Хорошо, — говорит Бигл, опуская его на пол. И Джекки наблюдает за тем, как ребенок устремляется к остаткам бутерброда, вдавленным в грязь ногами мужа. — Это ты так подстроила, — заявляет Бита, — чтобы все это превратилось в кошмар.

— Я ничего не подстраивала, — парирует Джекки. Конечно, она ничего не подстраивала. Она старалась, чтобы все было как можно лучше. Просто ее мужа было необходимо проучить. Если бы он был внимателен, ничего бы этого не произошло. Так ему и надо.

— Ты даже не хочешь, черт побери, понять…

— Следи за своим языком в присутствии ребенка!

— Рыбенка… — передразнивает ее Бигл.

— Как ты отвратителен! — огрызается она.

Дилан начинает соскребать с пола индейку, которая уже прилипла к густой черной массе, в которую иногда превращается сода. Она отрывается вместе с прилипшими к ней непонятными ошметками серого и коричневого цвета. К тому же от нее исходит слабый аромат чистящих средств. И Дилан с огромным аппетитом запихивает все это в рот.

— Так я и знала! — восклицает Джекки, пытаясь вытащить эту гадость изо рта сына. — Я знала, что ты даже не почешешься все это убрать!

— Убрать?

— Да! Убрать остатки бутерброда. Я что тебе, прислуга?! Кто, интересно, это должен был убрать?

И тут Бигл понимает, что он, еле пережив падение, а потом ругательства со стороны игрока, еще должен был думать о бутерброде, размазанном по полу.

— Я… я… — заикаясь, начинает он.

— Потому что я женщина, а ты мужчина. Я умею самостоятельно зарабатывать и не собираюсь становиться для тебя домашней хозяйкой.

— Что происходит? — в полуобморочном состоянии спрашивает Бигл.

— Я тебе объясню, что происходит! Твой сын поедает грязное дерьмо, которое он соскреб с пола общественного стадиона. Пол общественного туалета, и то, наверно, чище. А ты даже не обращаешь внимания!

— Джекки, заткнись! — говорит Бигл.

— Нет, не заткнусь.

— Ну еще бы. Ты же просто не способна на это.

— Может быть, сам заткнешься?

И они ввязываются в классическую семейную склоку, мало чем отличаясь от обычных людей, не обладающих ни их славой, ни их богатством. Наконец Джекки хватает сына и ключи от машины и выходит вон, оставляя Бигла там, где ему вовсе не хочется быть.

Какое облегчение! Он предпочитает остаться на месте, чтобы, не дай бог, случайно не встретиться с ней снова. А ведь считается вроде, что бейсбол оказывает на зрителей терапевтическое воздействие.

Ничего подобного. Он разворачивает сэндвич не уничтоженный Диланом. На вкус довольно странно, но вполне съедобно. Он оглядывается по сторонам — тысячи людей наблюдают за происходящим на поле. Человек в соседней ложе, похоже просто счастлив. Он курит большую сигару и совершенно не стыдится того, что табак доставляет ему удовольствие. Более того, хоть он и находится на стадионе, он еще и слушает трансляцию матча по радио. Его зовут Табби Бейлис. Он, бывший агент Администрации по контролю за применением закона о наркотиках, торговал конфискованными наркотиками и прикарманивал деньги дилеров. После чего удачно вложился в плантации сахарного тростника на Гавайях. Из которых японский предприниматель создал поля для гольфа в пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лунок.

— Можно, я вас кое о чем спрошу? — говорит Бигл.

— Валяй, — отвечает Табби.

На самом деле Бигл хочет узнать у него секрет счастья. Но он задает другой вопрос:

— Как это получается, что люди начинают любить бейсбол? Как это происходит? Я кинорежиссер и всегда стараюсь насытить фильмы действием, которое все нарастает, разрешаясь в самом финале. Чтобы было ритмичное, поступательное движение. И вдруг… — он указывает на поле, — вот это. Я этого не понимаю.

Табби выпускает изо рта пару густых колец дыма и принимает философский вид воплощенного Будды. Возможно, посланного в этот мир, чтобы передать Биглу определенное сообщение.

— Ах, бейсбол, — говорит он. — Бейсбол не предполагает действий. Это игра возможностей и скрытой энергии. Когда-то я был полицейским. Когда работаешь в полиции, приходится тратить массу времени на ожидание и наблюдение. Постоянно изобретаешь ходы, надеясь застать жертву в таком положении, когда ты сможешь на нее наброситься. Ты когда-нибудь увлекался охотой?

— Нет, — отвечает Бигл.

— Да, ты не похож на человека, способного на убийство. Хотя кто знает, — пожимает плечами Табби. — В любом случае — будь то дичь или человек, — когда ты врываешься к какому-нибудь мексиканцу, у тебя огромный прилив адреналина. Но это не главное. Точно так же никогда не стремишься к оргазму, занимаясь любовью. Средненький я философ, правда? Хочешь сигару?