Поезд в Баку прибыл рано утром. Наняв извозчика, Есенин вернулся в гостиницу и, поднявшись в свой номер, рухнул, не раздеваясь, на кровать. Он проспал до обеда, а когда проснулся, в голове был полный сумбур. Он хотел освежиться, подставив голову под кран, но вода оказалась теплой и облегчения не принесла. Переодевшись в белый холщовый костюм и белые парусиновые туфли, Есенин поглядел на себя в зеркало и брезгливо поморщился:

— Да! Сакартвело! Шени дэда!

Выйдя из гостиницы, он сел в пролетку и велел везти его в редакцию газеты «Бакинский рабочий».

— Я приехал! Вот! — сказал он, широко улыбаясь Чагину, когда, постучав, вошел в его кабинет.

— Здравствуйте, Сергей! — вышел из-за стола Чагин, испытующе глядя на изрядно помятое лицо Есенина. — Здравствуйте, дорогой! Я знаю, что вы приехали в Баку давно и вдруг исчезли. Почему? Что случилось?.. Ладно, не говорите, сам узнаю! — пошутил он.

— Это я хочу спросить, что случилось, Петр? — сделал удивленное лицо Есенин. — Помнится, в Москве мы были на «ты».

— На «ты», на «ты», конечно! — обнял тот Есенина, усаживая в кресло. — Ах, какая жалость, Сергей… если б ты раньше появился… Ну, где ты был?!

— В Тифлисе, — проговорился Есенин.

— А!.. Теперь понимаю! — сочувственно покачал головой Чагин. — Сегодня двадцатое сентября, для бакинцев священный день — день памяти двадцати шести погибших комиссаров. Если бы ты приехал пораньше, мог бы дать стихи в юбилейный номер… А теперь… Ну ладно, все равно я рад, что ты приехал! — радостно похлопал он Сергея по плечу.

— Ты уж прости меня, Петр, грузинские поэты… Сакартвело! Сам понимаешь… еле вырвался! — Он чувствовал себя виноватым перед Чагиным и, чтобы хоть как-то оправдаться, предложил: — А что, если ты поместишь стихи в ближайшем номере, по горячему следу, как говорится? Лучше поздно, чем никогда!

— Но их еще нет в природе, Сергей, что помещать-то? — развел руками Чагин.

— Так! — ударил Есенин по подлокотникам кресла. — Ты можешь оставить меня здесь до утра? Понимаешь, в гостинице — проходной двор, работать невозможно! А здесь, — он оглядел кабинет, — я запрусь, ты мне только материал дай об этих комиссарах!

Чагин недоверчиво посмотрел на него.

— Материалами-то я тебя вооружу, недостатка в них нет… Да вот хотя бы номер «Бакинского рабочего» на двадцати восьми полосах. Тут все есть! — Он достал из стенного шкафа последний номер газеты и положил на стол. — Но как же ты? — Он все еще не верил в есенинскую затею. — А спать где же ты будешь?

— Как спать? Я работать тут буду, Петр! — Есенин встал с кресла и, взяв со стола газету, заходил взад-вперед. — Какой сон! Мозги кипят!.. «Руки тянутся к перу, перо к бумаге… Минута — и стихи свободно потекут». Кстати, бумаги дай! — Усевшись за письменный стол, он стал вчитываться в материал, бормоча себе под нос: — По-те-кут! По-те-кут!.. — Взглянув на Чагина каким-то отрешенным взглядом, Есенин попросил: — Ты мне чаю только организуй… покрепче и побольше, и папирос! Папирос! Все, адью, Петр! Я тебя не задерживаю!

Чагин послушно принес несколько пачек папирос, чайник, заварку, два большущих куска сахара и на цыпочках вышел.

Есенин, обхватив голову руками, долго и напряженно читал газетные полосы, пока у него не сложилось полное представление о трагической гибели бакинских комиссаров. Протерев уставшие от чтения глаза, он встал, закурил, подошел к окну, открыл форточку, налил чаю.

— Минута — и стихи… минута — и стихи… стихи… стихи свободно потекут! — бормотал он, изредка прихлебывая чай и затягиваясь папиросой.

«Ну давай, соловей рязанский, пой. Пой песню, поэт!» — мысленно приказал он себе, когда кончилась папироса и чай был выпит. Он снял пиджак и бросил его на спинку кресла, туда же полетел и галстук. Засучив рукава, сел за стол и, положив перед собой чистый лист бумаги, взял карандаш.

— Пой песню, поэт!.. А что, так и начнем, — усмехнулся он озорно.

легла на белый лист первая строчка. Оторвавшись от бумаги, он повторил: «Пой песню, поэт», — подумал и опять стал выводить карандашом:

Глянул в окно, и у него родилась еще строчка:

Есенин встал и подошел к окну, постоял, поглядел на синеющее вдали море.

— Море… море… море тоже рокочет… их было двадцать шесть… — Он вернулся к столу и записал: «Море тоже рокочет…»