— Сергей! Ты меня не слышишь! — теребила его Райх, лежа рядом с Есениным.

— А?.. Что? — очнулся Есенин от воспоминаний. — Ты что сказала? Прости, я задремал… — он вновь начал ласкать ее груди, бедра…

— Нет! Нет, все! Сергей, мне пора, уже поздно. Мейерхольд уже, наверное, вернулся из театра. — Она освободилась из его объятий, собрала в охапку одежду и, подойдя к окну, положив все на стул, стала одеваться.

Напоминание о Мейерхольде окончательно «отрезвило» Есенина. Он грустно поглядел, как в тусклом свете уличного фонаря, проникающего с улицы в окно, деловито-тщательно одевалась жена Мейерхольда. На ум пришли стихи Блока:

А вслух он прочел свои:

— Будь проклят Мариенгоф! Ненавижу! — воскликнула в темноте Райх. — Он все сделал, чтобы мы разошлись! Бездарность!

— Что «все»? — спросил Есенин.

— Все! Это он оклеветал меня, мерзавец прилизанный!

— Есенины черными не бывают! — холодно ответил Есенин.

— Это Мариенгофа слова, а не твои!.. Чем хочешь клянусь тебе… Костя — твой сын! Слышишь, твой!

Есенин опять вспомнил, как в ту первую ночь в поезде Зинаида солгала, сказав ему, что он ее первый мужчина. Этого обмана по своей крестьянской натуре «собственника» он не мог простить ей.

— Он не похож на меня! — почувствовал злость Есенин.

— Дурак! — взорвалась Райх. — Он похож на меня и своего деда, такое не допускаешь?

— Ты зачем пришла? Ворошить старое? — Есенин, нашарив на полу штаны и рубаху, тоже стал одеваться.

— Нет. Я знаю, ничего уже не вернуть! Я пришла требовать, чтобы ты давал деньги на содержание твоих детей!

Есенин включил свет. Зинаида от неожиданности зажмурилась, защищаясь рукой от лампочки.

— Ладно, не хочешь на Костю, бог с тобой… Но на Татьяну будь любезен, иначе… иначе я подам в суд! Ты этого хочешь? — Она окончательно оделась и, встав перед своим отражением в окне, стала нервно поправлять волосы.

— Успокойся, Зина! У меня просто не всегда бывают деньги. Ты знаешь, я в деревню отцу с матерью посылаю, сестры на мне. Но я… — пытался избежать скандала Есенин.

Но Райх уже понесло:

— Не лги! На пьянство и друзей деньги находишь! У вас книжная лавка… Ты хозяин кафе «Стойло Пегаса».

— Послушай, Зина! Я не один хозяин, и потом…

— Ничего не хочу слушать… Не будешь регулярно давать деньги, подам на алименты! Заплатишь по суду! Все! Прощай! — Она отошла от окна, еще раз оглядев себя, и направилась к двери. — И еще. Прошу тебя, не приходи к нам! Мейерхольду это не нравится!

— Пошел на хер твой Мейерхольд!.. Я прихожу к дочке!.. — соврал Есенин.

— Она после твоего посещения сама не своя! Выпусти меня!

Есенин вытащил стул из дверной ручки и, поставив, отошел к окну.

Держась за дверную ручку, Райх постояла мгновение, словно ожидая от Есенина чего-то, и, не дождавшись, распахнула дверь и вышла. В тишине коридора долго слышны были ее удаляющиеся шаги. Все стихло. Постучав в дверь, вошла молоденькая медсестра.

— Вам пора принимать лекарства, Сергей Александрович. Вот градусник, поставьте.

— Хорошо. Непременно, — безучастно ответил Есенин.

Когда медсестра проходила мимо него, он взял ее за руку и, улыбнувшись своей неотразимой улыбкой, спросил:

— Простите, у вас есть спирт?

— Конечно есть, — с готовностью ответила медсестра. — Вы хотите что-то продезинфицировать?

— Да, деточка. Вы угадали! Душу! Душу мне надо срочно продезинфицировать!..

Мастерская художника Якулова помещалась на самом верхнем этаже дома № 10 по Большой Садовой. Студия была сплошь заполнена картинами, афишами театральных спектаклей, везде стояло много разных фигурок и статуэток. На полу красовался огромный персидский ковер. Мебель была непритязательная: несколько стульев, табуреток, заваленных красками. У большого окна стоял мольберт. Необычно длинный, узкий стол, выполненный по эскизу Якулова, весь был уставлен бутылками с вином, разношерстными бокалами и нехитрой закуской. Арка с темно-вишневым занавесом скрывала от посторонних глаз маленькую уютную комнату с большой тахтой, двумя мягкими креслами по углам и миниатюрным столиком между ними. Богемная вечеринка была в полном разгаре: дым, как говорится, коромыслом, когда все разом разговаривают и никто никого не слушает; взрывы беспричинного смеха. Накурено так, что хозяин призывает всех курить «по очереди».