Остальные помалкивали.

— Не будем вспоминать,— проговорил я строго.— Не надо...

Обращаясь к Володьке, спросил:

— Как я вижу, вы разбились на группы?

— Да. Вот мы идем вчетвером.

— А как другие, кто с кем пошел?

— Петров с Афоней повели свою группу...

— Матросики откололись в первую ночь,— вставила Рыбакова, внимательно и сочувственно глядя на меня серыми выразительными глазами.

— Ну и куда же вы путь свой держите?

— Все туда же, к Днепру,— неопределенно ответил Володька.

Я понял, что они идут наобум и никакого твердого плана действий у них нет. Оттого и настроение у всех было унылое, подавленное. Особенно хмурился Сенька, страшно боясь снова угодить в руки гестапо.

— Как же вы намерены переправляться? — допытывался я.

— Будем искать лодку, а может, и вплавь,— сообщил Володька и пожал плечами.

— Лодкой, вплавь... Ерунда все это! — словно очнувшись, вскипела Рыбакова.— Идем и сами не знаем куда. Жрать нечего. Вчера вечером съели последний хлеб. Не берегли, а лопали кому сколько влезет...

— Можно питаться картошкой,— заметил я, видя, в каком они находятся беспомощном положении.

— А где ее возьмешь? — отозвался Севка. Он был самый молодой из них, сильный и уравновешенный.

Я высыпал на травку двадцать чистеньких, ровненьких, одна к одной, картофелин.

— Никифоров, милый человек! Ты не представляешь, как я рада, что мы опять вместе. У тебя и картошка, и хлеб, а у нас...

— И даже еще кое-что найдется,— радовался я, что кончилось мое одиночество.

Я пока не стал посвящать их в свои планы и согласился с их предложением поменять местонахождение. Пятачок, где я приютился ночью и собрал дрова, был мелколесным, редким и далеко просматривался.

Мы передвинулись западнее и нашли густоватый молодой лесок с готовым для костра углублением. Севка с Семеном ушли за дровами. Володька стал точить бритву, Катя занялась моими ранами, приготовив свежий, совершенно новый бинт.

— Ну и видик у тебя,— осмотрев меня с головы до ног, проговорила она.

Я действительно был похож на клоуна пиджак из чертовой кожи, грязные стеганые брюки, ботинки сорок пятого размера.

Прислушиваясь к нашему разговору, Володька достал из своего сидора сверток и, подавая его мне, сказал:

— Можете надевать. Кавалерийские. Только в седловине распоролись по шву. Катя зашьет.

Брюки были из темно-синей диагонали с шикарными кожаными леями.

— Ты разве кавалерист? — спросил я.

— Нет. Пехота. Достались по случаю.

Что это за «случай», я не стал расспрашивать. Как говорят, дареному коню в зубы не смотрят... Примерил,— оказались в самый раз.

— Ваши штаны надо в костер бросить,— сказал Володька.

— Нельзя. Они еще пригодятся,— возразил я.

— Для чего? — спросила Катя.

— Вечером у меня свидание с теткой Солохой...

Я объяснил, что имею явку, но не упомянул Дмитрия Сыроквашенского.

— Ой, старший лейтенант, сам бог тебя нам послал! — Катя сдавила мою руку и уткнулась носом в плечо, размазывая слезинки на похудевшем миловидном лице.

— В брюках с леями появляться нельзя. Днем пофорсить можно, а вечером надену свои многострадальные...

— И то правда,— вздохнула Катя. Рыжеватые волосы ее искрились на утреннем солнце.— Не так все просто...

Да, не все было просто. Для того чтобы сварить обед в литровой консервной банке и накормить пять душ, требовалось время. Да и картошки нужно было подкопать. Володька отрядил на это дело Севку. Тот охотно согласился, но я возразил: нельзя, чтобы мужчина расхаживал среди белого дня по картофельному полю. Пришлось идти Кате. Она же и за водой ходила на Днепр несколько раз.

— Где-то надо добывать посуду,— сказал Володька.

— А почему же ты раньше не подумал? — кивнула на него Катя.— Никифоров подумал...

— Ну, так это же кавалерия...— вставил Семен.

— А тебе, пехота, надо еще сделать запас дров.

— Ничего, успеем,— ответил Семен.

Поев картошки с курятиной, он завалился спать. Его примеру последовали и Володька с Севкой. Мы бодрствовали вдвоем с Катей.

— Трудно мне с ними. Вечно торгуются, кому дрова собирать, лапник колючий ломать...

— У вас кто старший?

— Какой там старший! Все главные...

В обед по моей инициативе устроили совещание и единогласно избрали меня старшим. Прежде чем дать согласие, я поставил условие, что, как командир, буду требовать беспрекословного подчинения и твердой армейской дисциплины.