— В общем, да.

— Вот видите. Похоже, больше для вас субъективных вещей не существует. Ну а раз вы можете сказать, любите ренклод или не любите, значит, с тем же успехом можете сказать подобное насчет Бертрана. Если, конечно, захотите.

— Вы все время упрощаете. Единственное, что я могу сказать: еще совсем недавно я была совершенно уверена, что влюблена в Бертрана. А сейчас не уверена. С ренклодом такого не случается. В этом разница.

— С ренклодом — согласен. А как насчет ревеня? Ревень — совсем другое дело. С тех пор как моя матушка прекратила пичкать меня ревенем, мы — ревень и я — строим новые отношения. Каждая наша встреча — сюрприз: мы никогда не знаем, будет ли она отмечена любовью или ненавистью.

— Да-да, Джим, я поняла, хватит. В любви вот что плохо: совершенно теряешь способность беспристрастно оценивать свои чувства.

— Вот бы наоборот, верно?

— Еще бы.

Диксон снова издал тихий стон, на сей раз взяв ноту более высокую, чем до первой октавы.

— Вы меня, конечно, извините, но в плане чувств вам еще расти и расти. Хотя вы очень славная. Оценивайте свои чувства беспристрастно, если, по-вашему, так надо, только имейте в виду: понять, влюблены вы или не влюблены, это не поможет. (Господи, что я несу!) Определиться насчет влюбленности не труднее, чем насчет ренклода. Трудно другое — и тут-то вам понадобится эта ваша беспристрастность, — трудно решить, что с этой любовью дальше делать, если, конечно, вы пришли к выводу, что она наличествует. В смысле достаточно ли вы привязаны к объекту любви, чтобы сочетаться с ним браком, ну и так далее.

— Джим, я об этом и говорила, только другими словами.

— От выбора слов многое зависит; даже весь процесс. Люди парят себе мозги на тему «люблю — не люблю», не могут определиться, да и кому легче, если определятся? Такое сплошь и рядом случается. Им бы, людям, уяснить, что с «люблю — не люблю» как раз все просто. Трудно решить, что теперь делать. Проблема в том, что человек включает мозг, а надо, наоборот, слово «любовь» расценивать как сигнал мозг выключить. Тогда бы что-то получилось — а так получается какая-то оргия самоедов, какой-то парад самокопателей. Шаблонный любовный катехизис: а с чего я взял, что влюблен, а что вообще такое любовь, и далее по тексту. Вы же, Кристина, не спрашиваете себя, что такое ренклод, или с чего вы взяли, будто любите ренклод? Ведь не спрашиваете?

Если не считать лекций, то была одна из самых длинных речей за многие годы, и уж конечно, самая бойкая и связная, считая с лекциями. Как Диксону удалось? Алкоголь подействовал? Нет: Диксон рискованно трезв. Сексуальное возбуждение? Нет с большой буквы: приступы этого чувства всегда вызывали онемение и, как правило, столбняк. Тогда в чем дело? Загадка, как есть загадка; впрочем, Диксон был слишком доволен, чтобы биться над разгадкой. Он рассеянно посмотрел в лобовое стекло: неравномерно, то наискось, то рывками, стелился из-под колес моток шоссе. Изгороди, в свете фар бледно-рыжие, будто линялые, в соответствии с рельефом пропадали из поля зрения и снова появлялись. Салон такси казался единственно возможным домом.

Кристина шевельнулась — впервые с начала поездки, — и Диксон повернул голову. Он разглядел, что она подалась вперед и тоже смотрит в окно.

— Сказанное вами справедливо и в отношении отвращения к ренклоду, верно? — спросила она полушепотом.

— Что? А, ну да.

В темноте послышался вздох.

— Не знаете, нам далеко еще?

— Мы где-то полпути проехали.

— Как спать хочется, я просто отключаюсь. Ужасно неловко.

— Возьмите сигарету — сразу взбодритесь.

— Нет, спасибо. Слушайте, а ничего, если я посплю минут десять? Мне обычно помогает.

— Конечно, поспите.

Пока Кристина устраивалась в своем углу, Диксон боролся с разочарованием. Вот тоже, отмазку придумала, чтоб не разговаривать. Он-то вообразил, что все идет по плану — наконец-то оправдалась тактика созерцательного молчания после тирады. И вдруг Кристина положила голову ему на плечо, и он воспрянул.

— Не возражаете? А то сиденье твердокаменное.

— Ну что вы. Располагайтесь.

Диксон заставил себя опередить размышление действием — обнял Кристину за плечи. Она повозилась у него на груди, наконец угнездилась и, кажется, моментально заснула.

Сердцебиение усилилось. Теперь у Диксона были все необходимые доказательства наличия Кристины в такси: он слышал ее дыхание, висок у него под подбородком был теплый, и теплое плечо под ладонью, ее волосы пахли, как пахнут тщательно расчесанные волосы — в общем, ее тело присутствовало. Жаль, присутствие тела не уравновешивалось присутствием сознания. Это просто прием такой, вдруг подумал Диксон: она хочет завести его, причем с единственной целью — подпитать собственное тщеславие. В следующую секунду Диксон отверг эту мысль как слишком стандартную — нет, Кристина до такого не опустится, ее просто разморило. Разморило, и все. Такси сделало вираж, Диксон перенес вес собственного тела на одну ногу, уберег Кристину от толчка. Ему не уснуть; зато он может охранять ее сон.

С превеликой осторожностью Диксон вывернул свободную руку, нащупал спички и сигареты, зажег, прикурил. Он чувствовал редкую для себя уверенность: вот он; он знает роль назубок. А к ней, к роли, применимо правило всех ролей — чем дольше исполняешь, тем больше шансов на повтор. Нужно делать то, что хочется, — вот и вся подготовка; тогда на вступительном экзамене сделаешь еще больше того, что хочется. В следующий раз Диксон не стушуется перед Мики, будет развязнее с Аткинсоном, вытрясет из Кейтона сроки выхода статьи. Он осторожно придвинулся к Кристине.