— Я что-то не понимаю.

— Никогда у нас еще не было таких побед. Никогда еще столь малыми силами мы не совершали столь великих дел. Пей, генерал Василивич. Ты тоже будешь Героем Советского Союза. Пей! В Центральном Комитете партии только и разговоров что о нас.

— У нас неприятности, Григорий.

— Пей! Потом о неприятностях.

— Григорий, ты же сам говорил мне, что неуместный оптимизм, как и неуместный пессимизм — верная дорога к смерти. У нас неприятности с Иваном. Будет международный скандал.

— Не может быть никаких международных скандалов. Мы — непобедимая сила на этом континенте. От тайги до Британских морей — кругом только КГБ. Ты еще не понял, что мы отмечаем? Ты пересчитал трупы? ЦРУ парализовано от Стокгольма до Сицилии. От Афин до Копенгагена существуем только мы — и никто больше.

— Мы слишком растянули фронт, Григорий. Америка что-нибудь придумает.

— Америка ничего не придумает. Они кастрировали себя на глазах у всего мира. А если ты считаешь, что нас чересчур облагодетельствовали, то ты бы посмотрел, что творится в отделе пропаганды ЦК! Это мерзко. Там у них теперь столько «Зилов» и обслуги, что цари могли бы позавидовать. Ну, за нас, дорогих! Будущее теперь принадлежит нам!

— И тем не менее нельзя рассчитывать, что так будет всегда. Мы же очень сильно растянулись по всему фронту. Вот уже и Иван вышел из-под контроля, а он далеко не единственный. У нас есть сотрудники, которые разместились в роскошных виллах. Я уже неделю не имею сведений о трех оперативных группах.

— Я отдам один приказ — единственный приказ, генерал. Атакуйте! Нам еще не приходилось сталкиваться с полным разгромом противника. Говорю: мы не можем совершить ошибки. Это теперь невозможно.

— А я говорю, товарищ фельдмаршал, что каждому действию есть противодействие.

— Только когда есть сила, способная противодействовать, — заметил Деня. — Атакуйте! — И он передал потрясенному Василивичу рукописный список: капли шампанского с его бокала упали на бумагу, и чернила расплылись, сделав две фамилии неразборчивыми.

Василивичу никогда еще не приходилось видеть ничего подобного. В списке было двадцать семь фамилий. Когда еще существовал «Подсолнух», время от времени возникал только один кандидат на ликвидацию — подвергнутый тщательной проверке, с описанием примет и характеристик, полученных из разных источников, так чтобы было уничтожено именно описанное лицо, а никто иной. О кандидате создавали чуть ли не целую книгу. Теперь же перед его глазами был лишь перечень имен и адресов.

В составленном столь небрежно списке по крайней мере пять имен должны были быть ошибочными.

— Это похоже на неприцельную стрельбу, если можно так выразиться, — сказал Василивич. От шампанского он отказался.

— Сам знаю! — ответил фельдмаршал Деня. — Да какая разница. Главное — трупы! Мы поставляем Центральному Комитету трупы. Сколько их душе угодно. А вы сообщите Ивану, что он произведен в майоры.

— Иван — дебил с наклонностями убийцы.

— А мы гении с наклонностями убийц, — парировал фельдмаршал Деня и выпил шампанское, да так поспешно, что пролил себе содержимое бокала на костюм.

На изучение списка Василивич не затратил много времени. Здесь значились имена всех людей в Италии, которые, по мнению Центрального Комитета, наилучшим образом содействовали бы делу коммунистического строительства, отправившись в мир иной, — в том числе и с полдюжины лиц, которые, по разумению Василивича, не совершили ничего плохого, разве что оскорбили какого-нибудь сотрудника КГБ. Это был бред сумасшедшего, а не список. Успех сделал то, что не удалось целой команде американского «Подсолнуха». Успех подорвал боевой и политический дух подразделения «Треска».

Услышав известие о том, что он получил чин майора, Иван Михайлов заплакал. Он упал на колени, и под тяжестью его тела треснули кафельные плитки. Он стал молиться. Он благодарил Господа, Святого Николая Угодника, а также Ленина, Маркса и Сталина.

Василивич приказал ему замолчать. Но Иван не слушал. Он просил Господа получше присматривать за Лениным и Сталиным, которые в настоящий момент были на небесах.

— Мы же не верим в загробную жизнь, майор, — ядовито напомнил Василивич.

— А куда же уходят после смерти лучшие коммунисты? — спросил майор Иван Михайлов.

— Они сходят с ума, — ответил генерал Василивич, веривший, что коммунизм будет наилучшей формой государственного устройства для человека — надо вот только устранить некоторые дефекты (его, однако, постоянно тревожила мысль, не коренятся ли причины этих дефектов в самом человеке). Такая логика с неизбежностью приводила к выводу, что человек сам по себе еще не готов быть сам себе судьей и правителем.