– Хорошо, что ты пришел сюда сегодня, – сказала Бабушка, продолжая печатать. – Хо-ро-шо!

– А зачем ты пришла, да еще с внуком? – не удержался я.

– Кто-то же должен печатать указы и чай заваривать, – усмехнулась она. – Клерки сегодня перетрухали, а вот мы, секретарши, пришли…

Дверь распахнулась, и в нее ворвался толстяк с блуждающими глазами и незастегнутыми нижними пуговицами рубашки, откуда вываливался живот, взлелеянный столькими застойными и послезастойными правительственными банкетами, которыми обладатель живота незаменимо заведовал.

– Где указ Президента? – прорычал Банкетных Дел Мастер.

– В работе… – спокойно ответила Бабушка, летая руками по клавишам пишмашинки.

– Без ножа режешь… – полузахрюкал-полузавизжал он.

– Спокойно… Это ведь не только перепечатка, – по-честному предупредила Бабушка. – Я кое-что подправила.

– В каком смысле? – аж задохнулся от ее самовольничания Банкетных Дел Мастер.

– В смысле грамматики и в смысле смысла… Вокруг Президента столько народу крутится… Ну хоть бы одного интеллигента недобитого наняли, чтобы вычитывать. Кстати, застегните рубашку, а то, не дай бог, меня взволнует ваше тело… Вот вам ваш указ…

Банкетных Дел Мастер взорвался, засовывая отпечатанные экземпляры в бордовую кожаную папку с золотым тиснением:

– Что это за народное творчество! Что тут вообще происходит? Какие-то посторонние люди ошиваются при перепечатке президентских указов. Какие-то непонятные дети под ногами ползают…

– Я понятный. Я не ползаю, а сам хожу ножками, – прервал его мальчик.

– Эти непонятные для вас дети – мой внук. А знаете, для чего я его взяла? – встав между ним и дверью, грозно надвинулась Бабушка на Банкетных Дел Мастера. – Для того, чтобы, если эти недоноски все-таки решатся ночью на штурм, встать перед танками с ребенком на руках! Поняли? Но не вас я буду защищать, потому что вы держитесь только за ваши банкеты и возможность воровать объедки после банкетов. А я буду защищать этих непонятных для вас детей, этот непонятный для вас народ и саму себя, непонятную для вас женщину, которой вы тем не менее при каждом удобном случае норовите залезть под юбку. А баррикадный опыт у меня есть. Я еще в детстве в своей комнатенке баррикады ставила!

Банкетных Дел Мастер с папкой под мышкой, трусливо вжимаясь в угол, послушно застегивал трясущимися руками пуговицы на рубашке, упорядочивал живот.

Но разошедшаяся Бабушка не унималась:

– А вы знаете, кто этот показавшийся вам посторонним человек? Может быть, единственный человек, которого я любила в жизни. Правда, он не соизволил… Ну, это уж его дело…

Банкетных Дел Мастер, наконец разглядев меня, задушевнейше прижал папку с будущим указом к груди:

– Извините, что не узнал сразу… Я и представить не мог, что вы знакомы с моей секретаршей. – И сразу боязливо поправился: – Простите, моим секретарем. Может, вам чем помочь?

– Мне надо к Президенту, – ответил я.

– Будет Президент… – обнимая меня рукой с папкой и подпихивая к двери впереди себя, обещающе захрюкал Банкетных Дел Мастер. – Сорганизуем… Сделаем вам Президента, сделаем…

Он был похож на одного блудоглазого официанта из зиминской чайной, который при заказе: «Холодец. Борщ. Рагу. Компот» – сотворял таинственное выражение на лице, хотя в заляпанном жирными пальцами меню не было никакого другого выбора, и многозначительно шептал на ухо клиенту доверительное: «Сделаем… Для вас сделаем».

Но, выскользнув вместе со мной за дверь из устрашающих когтей взбунтовавшейся подчиненной, Банкетных Дел Мастер мгновенно переменился, начал жаловаться:

– Все взбаламутилось… Если на меня Президент кричит, то неужели хотя бы в виде компенсации я не имею права покричать на свою секретаршу? Но когда на меня кричат и Президент, и секретарша, то где же права человека? Кстати, а стоит ли вам сейчас Президента беспокоить?.. Не тот компот… Я маленький человек… Вы лучше шли бы к спикеру нашему. Он человек загадочный… Он все может. – И Банкетных Дел Мастер, похрюкивая, куда-то увилял по коридорам власти, извилистым, как он сам.

В приемной Загадочного Спикера его молодой, тщательно выутюженный помощник, поставив ногу на подоконник, смотрел в окно.

Он резко обернулся на скрип паркета под моими ногами, на всякий случай нырнул рукой под мышку, обыскал меня взглядом, узнал, успокоился и поделился информацией, как будто обязан был передо мной отчитываться:

– Есть сведения, что в толпе – снайперы с заданием стрелять по Президенту.

Стоящий у другого окна охранник с автоматом – небольшой красивый кавказец, видимо чеченец, похожий на молодого Кларка Гейбла, добавил:

– А по Ленинградскому шоссе подходят новые танки. Сегодня ночью, наверно, будет штурм.

В этот момент вошел Загадочный Спикер.

Загадочным он был потому, что нельзя было понять, кто стоит за ним, как вообще он попал в политику и чего он хочет. Про него никто не знал, кто он: то ли правый, то ли левый. Он был правее левых и левее правых. Но центристом его тоже нельзя было назвать. Он, выражаясь футбольным языком, был блуждающим центром.

После путча одна газета написала, якобы с моих слов, что я зашел к Загадочному Спикеру в первый день путча запросто, словно к старому другу. Это было бы слишком развязно с моей стороны. Загадочный Спикер не мог быть моим старым другом, потому что в тот день я его увидел впервые лицом к лицу. Но лица на нем не было.