4. Глава «Партбилеты!» (Всего 16 строчек – максимум, что я из себя смог выжать.)

Поликарпов буквально въедался в дополнительные главы, но со смешанным чувством – боязни пропустить что-нибудь идеологически ошибочное и тайной гордости частичного соавторства.

– Кажется, неплохо, – сказал он осторожно, обводя нас глазами и ища в нас союзников. – Но вот о партии как-то уж очень мало. Может быть, ты еще бы поработал – гроханул бы этак строк семьсот, а то и тысячу?

Смеляков взорвался:

– Да вы что! Маяковский и то за всю жизнь только десять строк о партии написал. А я вот, например, ни одной…

– Да?! – переспросил его Поликарпов, тяжелея глазами, которые сразу налились каким-то прокурорским свинцом. Он как будто первый раз увидел Смелякова и кое-что, безусловно, засек в своей крутой памяти.

Потом Поликарпов обратился к Полевому:

– Слушай, Борис, может быть, эти шестнадцать строчек напечатать заглавными буквами, да хорошо бы красного цвета? Чтобы они выделялись в поэме, чтобы сразу бросались в глаза.

– Нет, это невозможно… – затряс головой Полевой. – Не по политическим причинам, конечно, а по типографским. Вы же прекрасно знаете, какие у нас неандертальские машины. Я уже три раза обращался с записками в ЦК.

Поликарпов прервал его:

– Потом, потом. – И вдруг неожиданно обратился ко мне по имени-отчеству: – Ну как, Евгений Александрович, может, все-таки поработаешь еще, напишешь еще хоть сотню-другую строк для родной партии?

– Да не может он больше! Не может! – вскочил со стула Смеляков, наливаясь яростью.

Поликарпов холодно смерил его взглядом.

На «государственного поэта» Ярослав Васильевич Смеляков явно не годился.

«Братская ГЭС» вышла в 4-м номере 1964 года. Из нее была выброшена глава «Прохиндей», вписаны три главы, вписано огромное количество балансирующих прокладок, которые я потом выбросил. Строчечных поправок всего было 593.

Когда в 1964 году в мастерской художника Олега Целкова я показал Артуру Миллеру верстку поэмы, испещренную красными карандашами, он был потрясен:

– Как вы можете писать в таких условиях? Что за люди вас так мучают?

Я показал ему на картину Целкова, где самодовольные уроды кромсали ножами живое тело разрезанного арбуза.

Однажды я позвонил Поликарпову по какому-то делу. Секретарша расплакалась:

– А вы еще ничего не знаете, Евгений Александрович? Дмитрий Алексеевич вчера как раз отошли. Какой все-таки человек это был! Когда я последний раз его навестила, он так мне и сказал: «Видно, отхожу. Передай жене, чтобы за эту неделю паек в распределителе не брала – не отработал». Вот какие люди были в нашей стране, Евгений Александрович! Нам с вами повезло, что мы их застали.

Я был одним из немногих писателей, которые пришли хоронить Поликарпова. Мне говорили, что лицо его было страшно искажено нечеловеческой предсмертной гримасой и пришлось прибегнуть к помощи хирурга. В гробу он был слишком нагримирован, чтобы можно было увидеть его настоящее лицо, которое он, возможно, прятал при жизни и которое ухитрился под гримом спрятать после смерти.

А может быть, его трагедия заключалась именно в том, что у него не было своего лица, а лишь своеобразная лицевая униформа? Поликарпов был тоже жертвой того, во что он верил или старался верить. Но верил ли он на самом деле или нет – это все-таки он унес с собой в могилу.

Смерть Поликарпова, этого мастодонта сталинской эры, трагически попавшего каким-то чудом в эпоху первоначального разложения всего того, чему он ревностно служил, была переломным моментом навязанной народу идеологии примата партии и государства над человеком. От момента его смерти было еще далеко до отмены цензуры, шестой статьи Конституции. Тогда нам, писателям, казалось, что стоит лишь добиться отмены цензуры, и жизнь станет прекрасной. Все оказалось сложней. Если мы не окажемся достойными свободы – тогда снова запросим цензуры и снова попадем в нее на долгие годы, как в звериную клетку.