— В тралфлоте.

Пригладив редкие жесткие волосы ладонью, он вошел в кабинет. Минут десять я стоял у окна в конце коридора. За спиной хлопали двери, раздавались шаги и обрывки чужих разговоров. И оттого, что я отвык от всего здешнего, мне показалось, что люди разговаривали на каком-то иностранном языке. Рядом за стеной не умолкая работала пишущая машинка. По лестнице прошла шумная ватага. Выделялся густой низкий голос:

— Ответь же мне, Николай Аристархович, транспорт — управлению, комбинат — хлебопродуктам принадлежит, запчасти — Главмашсбыту. А я чей? Бабушкин внучек?

— Ты не горячись, Ковалев, не горячись, — торопливо увещевал тот, кого назвали Николаем Аристарховичем. Голос у него был круглый. — И транспорт, и комбинат, и запчасти — государственные. Понял? — Этот голос шел на таком напряжении, что я представил побагровевшее лицо говорившего. — Да и что ты ко мне прицепился? — взорвался он. — Нет у меня транспорта. Девчонки без бетона простаивают, съели меня. Будь возможность, я и телеги занарядил бы под бетон.

— А я на себе не повезу.

— Повезе-е-ешь.

— Не повезу.

— Автобус каждые двадцать минут ходит.

— Не повезу...

Окончания спора я не слышал. Голоса затихали где-то на втором этаже. Хлопнула дверь, прокатились и замолкли шаги...

Наконец меня позвали.

— Не знаю, не знаю, — качал головой пожилой мужчина с сухим желчным лицом. Он пожевал губами и повторил: — Не знаю... Шесть лет товарищ не садился за руль... Так? — резко обратился он ко мне.

— Так. Но...

Он меня не слушал, обращался только к Федору.

— Трудовой книжечки-то нету? Нету... Угробит парень машину, кто отвечать будет?

— Василь Василич, я его проверю. Сам. Людей, вы знаете, не хватает. Ты на самосвале работал? — повернулся ко мне Федор.

— На самосвале, — соврал я.

У Федора было такое лицо, столько в нем было ожидания и подсказки, что не соврать я не мог. Он повеселел и как-то распрямился.

— Дадим ему девяносто третий, все равно он долго не проходит.

— Не знаю... не знаю... — процедил Василь Василич, по-прежнему не глядя на меня.

— Да вы запишите — с испытательным сроком, — предложил я.

Он опять не обратил на меня внимания.

— Ладно, Семен, выйдь пока, — сказал Федор.

Я ждал его еще минут двадцать. Он вышел с моими правами в руках. Я хотел что-нибудь сказать ему по поводу Василь Василича. Но Федор был непроницаем. И я усмехнулся.

— Ты чего зубы скалишь? — ворчливо спросил Федор. — Явился невесть откуда, со скуки буйну голову потешить решил, а тебе все на блюдечке поднеси? Я три года в стажерах ходил, в свое время, конечно...

— Да ведь бетонщицы стоят!

— Ну, стоят. А если ты мне машину завтра угробишь? По-твоему, это последняя в Горске стройка? На будущий год крупозавод сдавать и мельницу, да еще в Тамбовском сушилку. Сегодня десять тысяч целины подняли, а завтра еще двадцать поднимут. Где я на вас машин наберусь!

— Не угроблю...

— То-то — не угроблю. — Федор посмотрел на меня своими глубоко запавшими темными глазами. — Идем...

Он шел немного впереди, сутулясь и привычно заложив руки за спину. Полы его пиджачка, замасленного, с побелевшими на плечах швами, развевались.

В дальнем углу открытой площадки, отведенной под автопарк, глыбилось несколько новеньких грузовиков. Прямо из-под колес у них рос бурьян, кое-где почерневший от нигрола. Запыленными фарами они мертво смотрели в забор. Неподалеку, на самом солнцепеке стоял поношенный самосвал ГАЗ-93. Он был вымыт и только чуть-чуть припорошен пылью. Федор направился к нему. Даже при беглом взгляде со стороны можно было понять, что автомобиль досыта поработал на своем веку. Я присвистнул. Федор и ухом не повел.

Резко, словно неожиданно что-то решив, он остановился, вынул из кармана два белых ключика на желтой цепочке и протянул мне:

— Заводи...

Я понял, что начинается проверка. «Ну, ладно, черт, смотри», — беззлобно подумал я, открывая дверцу. В кабине было неимоверно душно. Точно резиновый, ударил в лицо мне жаркий, спертый воздух. Металл обжигал руки, а клеенчатое потрескавшееся сиденье прогрело меня до самых мозгов. Я включил зажигание. Стрелки приборов ожили и закачались. В баке было литров пятьдесят бензина. Я прижал кнопку сигнала — у самосвала оказался спокойный бархатный тенор. Потом я выключил зажигание, неторопливо вышел из кабины и поднял капот. Федор не был равнодушным — он внимательно следил за мной. Я старался не суетиться. Мне было печально и радостно прикасаться к машине. И то время, когда я гонял по степи разъездную полуторку, показалось мне милым и таким далеким, как детство, как бабушкино лоскутное одеяло. Мои руки тоже помнили машину — они все точнее ложились там, где было нужно. Иногда они медлили — припоминали...