Мати откашлялся, собираясь приступить к «утренней фонетической гимнастике». У него было хорошее настроение: вчера вечером режимные съемки затянулись, и это впервые за последнее время послужило удобным предлогом, чтобы переночевать в вагончике.

Солнце пробивалось в щели, выпала роса, день обещал быть прекрасным.

— Дорогие друзья, уважаемые члены моей коллекции, — обратился он к своему гербарию и собранию насекомых. Летняя жизнь на лоне природы, мириады ночных бабочек, которые за освещенным окном вагончика слетались, бились, искали входа и часто находили его, побудили Мати заняться собиранием и определением некоторых интересных насекомых. Учеба в Эстонской сельскохозяйственной академии стимулировала это увлечение. Теперь коллекционирование предано забвению, но свои коллекции Мати не выбросил. Они мирно покоились возле коробок с магнитофонной пленкой. Вчера, разбираясь на полках, Мати ревизовал свое имущество и в нескольких ящичках обнаружил отвалившиеся головы и ножки: очевидно, какие-то живые жучки нашли дорогу в усыпальницу своих почивших собратьев и без всякого стыда полакомились ими. Мати собирался посыпать коллекции гексахлораном — достойная кара осквернителям праха! Надо было привести в порядок также этикетки с латинскими названиями, что и послужило темой для сегодняшней импровизации. — Н-да-а, систематика — совсем особая отрасль науки, — начал он. — Для того чтобы свести с вами знакомство по всем правилам и узнать ваши уважаемые фамилии и титулы, я вынужден был вас умертвить, расправить и засушить. А как иначе я мог бы познакомиться с вашей изысканной узорчатокрылостью, Aratura iris, как смог бы пересчитать ворсинки на ваших ножках, о левкориния, Leucorrhinia caudalis? Убил, чтобы познакомиться; во взаимоотношениях людей чаще бытует обратная очередность этих акций. «Да, но я совершил все это не с легким сердцем», — признавались великие полководцы, представители человеческого рода, те же слова я мог бы сказать в отношении вас. Однако одно меня все же радует: ваша кончина была легкой. Из людей многие прямо-таки страстно желали бы выпавшей на вашу долю смерти — смерти от алкоголя.

Коллекции были в весьма скверном состоянии. На картинках в определителе А. Гейматланда, изданном еще в царское время, насекомые были гораздо красивее; жуки-нарывники (между прочим, к этому семейству относится также сенсационно известная шпанская мушка) мистически светились; обведенные желтой каемкой плавунцы походили на лопнувшие сливы; зеленоватые мертвоеды напоминали своим ярко-оранжевым узором миниатюрные броневики с маскировочной окраской. Прекрасные иллюстрации Гейматланда вдохновили Мати на составление коллекции. Но в собрании Мати эти горемычные создания, посаженные на булавки, выглядели жалкими, бесцветными, тусклыми. Как блохи, нет, даже хуже — как блошиные экскременты, с грустью подумал Мати. Разглядывая свои жертвы, он чувствовал себя бессмысленно жестоким букашечьим богом.

— Впрочем, кто знает, может быть, я предоставил вам возможность создать свою букашечью религию. Возможно, чья-то пара глаз в предсмертной агонии, глядя вверх, в трубу микроскопа (ведь для вас микроскоп — это телескоп), увидела мой огромный студенистый карий глаз? Может быть, кто-то из вас счел его букашкобожьим и в результате почувствовал себя букашечьим Христом: «Отче, отче, почему ты меня покинул?» И если сквозь щель в ящике выглянул бы некий букашечий апостол, то он мог бы, к примеру, тебя, грибной султан, провозгласить спасителем рода насекомого. И в дальнейшем воспоследовал бы букашечий Ватикан, букашечьи Канты и Кьеркегоры, разглагольствования об имманентном трансцендентализме и свободе воли, а также онтогенетические доказательства существования бога. А другие букашечьи господа посвятили бы себя, напротив, воинствующему атеизму. Борьбу со сверхъестественными силами я всячески приветствую, но должна ли она принимать такие брутальные формы, — усмехнулся Мати, обозревая ущерб, нанесенный собранию. — Отвратительные осквернители праха, — гремел он. — Нет конца мерзостям мира! Я опасаюсь, что здесь, в собрании, завелись так называемые музейные жучки, которые специализировались на столь богомерзком поприще, как пожирание распятых. Где твоя совесть, пакостный музейный жучок, неужели же вид этого некрополя не приводит тебя в трепет?! — И Мати посыпал коллекции гексахлораном и нафталином.

Однако по-своему этот наглый музейный жучок, дьявольски неустрашимое создание, заслуживал уважения: бродит себе меж пришпиленных собратьев, взбирается вверх по булавке и кидается жрать. Среди людей, кажется, не бывает столь безбоязненных особей.

Вскоре от насекомых мысль Мати, вернее всего, перекинулась бы на энтропию: выбор между противным природе самопожертвованием и энтропией во имя некоего грядущего откровения — это ведь столь невероятное деяние, что термодинамические и энтропические основания для него могли бы стать темой для великолепного словонагромождения. Да, вероятнее всего, так бы и было, если бы Мати вдруг не заметил, что к его крепости подъезжает микроавтобус. Лик букашечьего бога нахмурился.

Рядом с шофером сидела Вероника.

Чего еще ей надо? Мати терпеть не мог, когда нарушали его утреннюю свободу, да и кому это может нравиться? Он быстро убрал свои коллекции и звукозаписывающие принадлежности на полку и задернул занавеску.

— Утро доброе, Мати! — прощебетала Вероника с улыбкой, такой ослепительной, что Мати тут же решил: добра не жди. — Как тебе здесь спится-то? Не мерзнешь? — И сама ответила: — Нет, я вижу, у тебя здесь полный комфорт. Может, еще одно одеяло нужно?

— Тут совсем неплохо, — пробормотал Мати. Куда же делись его риторические способности, элегантность и изящество тирад, радость их произнесения? Только что он был уверен и спокоен, как дремлющий на крыше кот: о потере равновесия и не думает. Открывает глаза, зевает во весь рот навстречу солнцу, сладостно потягивается. Ох уж эта кошачья грациозность! А сейчас, при появлении Вероники, кот превратился в пса: со скрежетом он скользит, съезжает на брюхе к желобу крыши, тупые когти царапают, не могут зацепиться за железо. Сейчас единственный выход — применить проверенную систему подлежащего и сказуемого, иначе разговор свернется, как оборванная струна рояля, превратится в спутанный моток, концов не найдешь.

— Ты, я вижу, в хорошей форме и в прекрасном настроении, — констатировала Вероника, заметив его затруднение, нет, вернее, пожалуй, догадавшись о причине трансформации самочувствия Мати. Ее взгляд обежал внутренность вагончика, задержался на полотенце, повешенном на спинку стула для просушки; Мати был доволен, что от полотенца пахло свежестью прозрачного холодного родника. И на столе не было хлебных крошек или колбасных шкурок, ничего, что могло бы свидетельствовать о тяготах и трениях холостяцкой жизни, о монотонной маете прозябания в одиночестве, что, несомненно, надеялась обнаружить Вероника. Это несколько приободрило Мати.

«Уважаемая аудитория, — мысленно произнес Мати в воображаемый микрофон. — Если какой-то человек вас раздражает, если вы хотели бы его спровадить, но не имеете возможности это сделать, я посоветовал бы вам следующий психологический трюк, который, весьма вероятно, окажет успокоительное действие. Пристально посмотрите на докучающего вам субъекта и постарайтесь припомнить зверя, птицу, пресмыкающееся, любое живое существо, хотя бы амебу, на которое он похож. При известном навыке это, как правило, удается. Затем спроецируйте объект исследования в естественную для него среду и с бесстрастным интересом естествоиспытателя понаблюдайте за его поведением. Вы заметите, что ваше раздражение пройдет. Н-да… Нет ли в этой прыткой и шельмоватой хлопотунье, скачущей по моему бастиону, чего-то сорочьего? Дорогие слушатели, я хотел бы обратить ваше внимание на броскую красоту этой птицы, полюбуйтесь контрастом между ее черным костюмом и жемчужно-белой блузкой. Восхитительно, не правда ли? И к тому же сорока смекалиста и кокетлива. При первой же возможности непременно понаблюдайте за этой хитроумной птицей, между прочим, большой охотницей посещать помойки и свалки, где подчас попадаются блестящие вещицы, которые она тащит в своз гнездо».