Судя по сапогам из рыбьей кожи и жирно подведенным глазам, она была типичной обитательницей грязных кварталов. Хотя взяли ее на чистой территории, у дома некоего Турвили, богатого рыботорговца, имевшего аж сто тридцать шесть заслуг перед Владыкой Города-на-Берегу.

До сегодняшнего утра Марат не подозревал, что кто-то из его подданных имеет такое количество заслуг, и даже специально поинтересовался у Митрополита. Щуря подслеповатые глаза, первосвященник без колебаний подтвердил: это так, Владыка, жители берега безмерно любят тебя, и среди них есть такие, у кого число заслуг перевалило за две сотни; все эти горожане, сообразно справедливости, поселились у подножия Пирамиды, ибо заслужили.

Марат сел и подложил под спину подушку. Шевелением пальца подозвал Муугу и тихо спросил:

— Сколько ей лет?

— Трудно сказать, — на запретном языке прошептал генерал, наклонившись (Марат ощутил запах жевательной коры). — Говорит — тринадцать. А по зубам смотреть — восемь, девять.

Не восемь, подумал Марат. И даже не тринадцать. У молодых женщин не бывает такого пронзительного взгляда.

Она смотрела пристально, то исподлобья, то, наоборот, гордо подняв подбородок. Для надежности ей связали запястья и локти, пленница не могла убрать упавшие на лицо спутанные волосы, но они не мешали взгляду — наоборот, подчеркивали его силу.

На несколько мгновений Марат с интересом поддался гипнотическому обаянию странной дикарки, а потом услышал урчание в ее животе и не выдержал, улыбнулся, и пленница тоже подняла вверх углы сжатых губ, и состоялся обмен сигналами: ты такая же, как все, сообщил ей Марат; конечно, ответила колдунья. Только я, в отличие от всех, не боюсь тебя.

Кстати, живот ему понравился. Плоский, сильный, под золотистой кожей заметны мускулы. Но остальное — плечи, шея, бедра — принадлежало обыкновенной женщине из тех, что рождены на берегу и сызмальства ходят на отмели собирать черепашью икру или яйца крабов. Между тем оба генерала — и Муугу, и Хохотун — в один голос заявили, что при задержании злодейка продемонстрировала невероятную ловкость и силу, покалечила троих воинов. В тот же вечер Хохотун лично допросил преступницу, в ходе дознания не церемонился, однако утром на теле пытаемой не осталось никаких следов.

Муугу был краток: не местная, пришла, скорее всего, с юга, имя скрывает, на пропитание добывала, развлекая людей пением и танцами, рисовала на стенах запретные знаки, за что и поймана. Марат кивнул, ничего не ответил. Он давно всё знал. Митрополит опять опередил силовые структуры. Хитрый жрец имел свою личную сеть первоклассных осведомителей и прибежал с подробным доносом еще три дня назад.

Бродяжка явилась в Город в разгар сезона штормов. Своего имени действительно никому не называла, но никто и не спрашивал: у бродяг не бывает имен. Стража дважды пыталась схватить ее за рисование запретных знаков, а также хулу и ересь, но оба раза девке удавалось бежать; третье задержание тоже наверняка сорвалось бы, но Митрополит, исполненный обожания к Владыке, заблаговременно подарил генералу Муугу наконечники для стрел, смазанные ядом кораллового угря… Что еще? Красива, умна, знает северное и южное наречия. Не расстается с ножом из челюсти пчеловолка. Говорит про Узур. Посещает чистые кварталы и, возможно, имеет там покровителей…

Марат опять посмотрел в ее глаза. Действительно умна. И отважна. Людям Города-на-Берегу запрещено смотреть на Владыку. При появлении Владыки люди должны падать ниц и лежать, обратив к небу затылки. Так было всегда. Ну, положим, не всегда, но последние пять лет, со времен окончания войны.

А гостья с юга не упала ниц. Когда Муугу ввел ее в покои Владыки и повалил на пол, она ловко встала, без помощи рук. И после второго удара тоже встала. И после третьего. Марат уже решил нарушить этикет и возгласом остановить своего главного воина, но Муугу догадался кинуть взгляд на Владыку, и кричать не пришлось: соответствующий приказ был отдан шевелением брови.

Насчет падения ниц и обращения к небу затылков — это была идея Жильца.

— Слушай меня, дурак, — хрипел старый паралитик. — Ты бог, понял? Для дикарей ты должен существовать только в виде идеи. Сиди наверху и будь недосягаем. Спускайся только в дни праздников, и пусть они трясутся от ужаса.

Первые два года Марат так и делал. Один из младших жрецов дул в трубу, изготовленную из раковины хищного моллюска ю, и одиннадцать тысяч жителей Города — или сколько их тогда было — погружали лица в землю. Наверное, Жильцу, будь он Владыкой, это бы нравилось. Однако сам Марат не ощущал душевного подъема, наблюдая, как мускулистая стража ударами дубин и топоров валит в пыль полуголых горожан. Специально заставлять народ бояться — это перебор. Люди трепетали перед Владыкой и без помощи труб и дубин. Особенно старшее поколение — те, кто помнил времена Большой войны и Большой стройки.

Он давно уже не являл себя народу. Недосягаем — значит, недосягаем. Божественный статус достигнут и не нуждается в упрочении. А если что — пистолет всегда рядом.

Завоевание побережья обошлось почти в тысячу зарядов, второй такой войны Марат не выдержал бы — но второй войны и не будет. Покорены тринадцать племен. Построен город, каких не видели жители берега ни на севере, ни на юге. И как свидетельство величия Владыки, Хозяина Огня, Возлюбившего Берег, Океан и Все Сущее, людьми Города возведена Пирамида из камней, высотой до облаков, где ныне живёт Хозяин Огня и его Великий Отец.

Здесь все счастливы. И в этот год, от начала новых времен — шестой, уже выросло целое поколение тех, кто не помнит иной жизни, кроме жизни под владычеством Хозяина Огня, Возлюбившего Берег, Океан и Все Сущее.

Но у женщины со связанными руками, стоявшей сейчас перед Маратом — на расстоянии семи шагов, как велят правила, — имелось, судя по ее взгляду, другое мнение насчет любви к берегу и океану.

Волосы ее в момент ареста были заплетены в восемь кос, уже за одно это ведьму следовало лично сжечь на главной площади. Восемь кос могли иметь только матери родов, жены Владыки и сам Владыка. Даже священникам Храма Отца и Сына разрешалось иметь только четыре косы. Сейчас медного цвета грива бродяжки была распущена, несколько прядей прилипли к мокрым от пота вискам.