Шрифт:
— Стой! — приостановился вдруг Накатников и, выронив заготовленный снежок, поднял руку:
— Почему — эстонскую? Я всякую ненавижу.
— Ты разве не читал сегодняшнюю газету? — удивился Галанов.
— Была охота.
— Здо-орово, — протянул комсомолец. — Разве у вас на рабфаке газет не читают?
— Что там стряслось? — заинтересовался Гуляев.
— А вот послушайте! — Галанов вытащил из кармана газету. — Эх, дьявол, размокла.
— Сами-то все перемокли! Да хватит возиться. Идем в спальню!
В комнате Галанов, поблескивая очками, говорил:
— Эстония, видите ли, очень маленькая страна. Всего-то населения в ней не больше, чем в Москве. Но буржуазия там такая же, как и везде. По приговору военно-полевого суда там расстреляно двадцать человек рабочих-революционеров и назначено к расстрелу еще семь…
— Да как они терпят? — вырвалось у Гуляева.
Даже Красавчик возмутился:
— Душа из них винтом! Они, шкуры, всегда так: сцапают нашего брата и сейчас же в ящик играть.
— Не путай, — съязвил Накатников. — Ты — урка, а те — революционеры и коммунисты…
— А я что — Ротшильд? — огрызнулся Красавчик.
На них зашипели:
— Дайте послушать!
— Да чего рассказывать, — сказал Галанов. — Читайте сами. В газете все есть… Вот хоть ты почитай. Для всех… — Он сунул газету подвернувшемуся Смирнову, тот уклонился:
— Я не псаломщик.
— Э, какой несговорчивый! Ладно — сам буду псаломщиком.
Галанов при общем молчании начал читать газету.
«По рассказам очевидцев горсточка повстанцев проявила необычайный героизм. Трое повстанцев напали на помещение полицейского резерва, где находились двадцать пять полицейских, и, ворвавшись внутрь, бросили зажигательную бомбу, которая, однако, не взорвалась, так как попала на мягкую койку…»
— А, чорт, мазло! — не утерпел опять Гуляев.
Накатников услышал за спиной возбужденный шопот Румянцева:
— Смелый народ. Ведь знали, на что шли. Я раз приговора в тюрьме ожидал. Знаю — больше полугода не получу, а все равно страшно.
Разговор затянулся; ночевали комсомольцы, как и в первый раз, во флигеле. Утром болшевцы вышли проводить их до станции на лыжах.
Они шли, вспугивая длиннохвостых сорок. Лесное эхо многозвучно повторяло их громкие голоса.
Вдруг двое ребят, точно сговорившись, одновременно запели:
Жулик спит, а я томлюсь, Разбудить его боюсь. — Ах, мама! — Что, дочка? — Я жулика люблю. Жулик станет воровать, Я не буду ночку спать. — Ах, мама! — А? — На вот. Я жулика люблю!— Это блатная, — сказал один из песенников, — понравилась?
— Мотив-то неплохой, — ответил задумчиво Галанов, — да слова дрянь. Придем на станцию, я скажу вам слова хороших песен, а вы запишите. Как-нибудь споем вместе.
Перед тем как сесть в вагон, Калинин вспомнил:
— Женя! Струны-то мы с тобой дома забыли. Придется Карелину к нам в Москву наведаться. Хороши больно струны-то…
Возвратившихся ребят Красавчик встретил смешком:
— Что, проводили? Небось, партмаксимум выгоняют за то, что трепаться сюда ездят!
Потом он обнял Беспалова за плечи, отвел его:
— Буржуи… Революция… Выпить бы сегодня, Беспалыч!
Беспалов тревожно оглянулся:
— Где?
— Тут недалечко.
— Да говори, где? — повторил Беспалов.
Петька игриво погрозил пальцем:
— Я пошутил, дурашка.
Он зашагал к обувной, распевая:
Я — вор-чародей, сын преступного мира, Я — вор-чародей…Накатников, придя со станции, направился к Богословскому.
— Слушайте, Сергей Петрович, — хмуро говорил он, прислонясь по своей любимой привычке к стене, — нехорошо: на всю коммуну — ни одной газеты…
— Почему — на всю? Я выписываю, Мелихов…
— А ребята — без газет…
— А что — хотят?
— Некоторые хотят, — уклончиво сказал Накатников.
Он не мог бы сказать, кто именно.
— А не хотят теперь — потом привыкнут, — добавил он.
С первого декабря выписали на общежитие пять газет, но читали их редко и преимущественно вслух.