Больше на пункте управления делать нечего. Члены Государственной комиссии, Сергей Павлович, его заместитель Леонид Александрович, всегда вместе с ним проводивший все пуски ракет, — все поднимаются наверх, садятся в машины, поданные почти к самому выходу, и уезжают на пункт связи, куда теперь будет стекаться вся дальнейшая информация о полете. Мне удается втиснуться в одну из машин, и через пять минут мы уже на пункте.

Вскоре начинает поступать информация с измерительных постов, расположенных по трассе полета: вести предварительные, но добрые: все три ракетные ступени сработали четко, корабль на орбите, и она очень близка к расчетной.

Все системы корабля работают нормально, Стрелка и Белка перенесли перегрузки вполне удовлетворительно. Телевизионные кадры показывали, что они себя совсем неплохо чувствуют в невесомости. Видно было, что лапы собачонок не всегда касаются пола, но это их, кажется, не смущает. Много удовольствия доставила всем Белка, которая, глядя через отгораживающую ее от Стрелки сетку, вдруг принялась ожесточенно лаять! Вот когда пожалели мы, что в кабине не были установлены микрофоны, получился бы неплохой «репортаж из космоса»!

Еще два витка будут проходить через зоны видимости наземных командно-измерительных пунктов, а потом корабль уйдет за пределы их досягаемости.

Но и на этих «невидимых» для нас витках корабль будет подчинен разуму людей, заложивших свою волю, свой расчет в программу бортовых электронных устройств.

По программе полет должен был продолжаться сутки, а приземление планировалось километрах в трехстах восточнее города Орска.

Теперь оставалось одно — ждать. Ожидание всегда томительно. Все, конечно, должно произойти так, как предусмотрено. Так должно быть. Однако насколько было бы легче, если б имелась хоть какая-нибудь статистика подобных ситуаций: вот, мол, 25 раз было хорошо, так почему же в 26-й будет плохо? Но тут — первый раз, и никакой статистики, и не на что опереться, нет авторитета, который бы сказал: «Я своим опытом гарантирую!» А все взаимные успокоения сейчас имеют одинаково небольшую весомость.

Проходят сутки, начинается последний виток. Менее терпеливые подтягиваются к пункту связи. Народу собралось довольно много, поместиться в здание все не могли, и только крайне необходимые Сергею Павловичу специалисты имели возможность пользоваться оперативной информацией. Однако эти «секретные» сведения дольше двух-трех минут не держались: кто-нибудь из счастливчиков тотчас же выскакивал на улицу, и по его лицу и коротким фразам все сразу же узнавали, как идет полет.

Безотказность аппаратуры в полете вселяла уверенность, что и завершение его будет благополучным (хотя опять же — где статистика?).

На пункте связи многие держат в руках записные книжечки, где, наверное, записаны минуты и секунды исполнения очередных команд на спуске, и хотя корабль сейчас за радиогоризонтом и связи с ним нет, все смотрят в свои записи и мысленно представляют, что сейчас происходит на борту.

Вот сию секунду должна пройти команда на включение системы ориентации, а потом, через несколько минут, — системы управления. Где-то над Африкой в космической выси на борту корабля щелкают контакты реле, отстукивают клапаны, шипит газ, вырываясь из сопел микродвигателей системы ориентации, монотонно гудят преобразователи, и корабль медленно поворачивается в безмолвном пространстве в нужное положение. Полудиски — уши солнечных батарей — следят за Солнцем. Наконец включается тормозная двигательная установка, сейчас должно произойти отделение приборного отсека от спускаемого аппарата. Четыре стальные ленты, крепко удерживавшие его, мгновенно расстегнутся и вместе с «Лучом», кувыркаясь, разлетятся в стороны. Но еще 11 тысяч километров лететь спускаемому аппарату, пока мы получим известие об открытии парашютов и приземлении.

Раньше, при запуске спутников, на очередном витке мы всегда с некоторой тревогой ждали: появятся или нет сигналы их радиопередатчиков? Они появлялись, и все облегченно вздыхали — порядок! А вот теперь сигнал появиться не должен. Если нормально сработала система ориентации и вовремя включился тормозной двигатель, то корабля на орбите быть не должно; если раньше сигналы спутника встречали радостные: «Есть!», то теперь это «Есть!» означало бы непоправимую беду. Но не следовало забывать, что и полное отсутствие радиосигналов могло быть из-за какой-нибудь аварии при торможении или отказе радиосредств, да мало ли что можно предполагать, когда корабль молчит и нет никакой информации. К счастью, однако, радиоволны передатчика «Сигнал», работавшего на частоте 19,9 мегагерца, могли распространяться и за радиогоризонт, и на этом был построен расчет: если на борту все в порядке, то «Сигнал» будет сообщать об этом до тех пор, пока при входе в атмосферу не сгорят его антенны. Момент сгорания теоретически был подсчитан, и он-то и был записан у каждого в блокноте.

Операторы передали: «Есть „Сигнал“!» Значит, на борту все в порядке.

Теперь надо ждать минуту-две, пока «Сигнал» не пропадет. И вот громкий радостный возглас дежурного оператора:

— «Сигнал» пропал!

Сергей Павлович очень доволен.

— Хорошо, очень хорошо! Теперь только дождаться пеленгов.

Проходит еще несколько сот секунд. Волнение достигает предела. Все верят в благополучный исход, все ждут его. И… все волнуются. Нет, теперь не может быть отказа, не может!!! Проходят секунды, и наконец-то самое долгожданное: «Пеленги есть!»

— Ну вот, теперь, можно сказать, все! Раз есть пеленги, значит, и капсула с собаками, и спускаемый аппарат на парашютах! А на парашютах — значит, на Земле!

Сергей Павлович крепко обнимается с председателем Государственной комиссии, своими заместителями, учеными.

— Теперь слушайте, я думаю, нам здесь делать больше нечего. Я предлагаю немедленно выезжать на аэродром и лететь к месту посадки, в Орск!

Возражающих не было. Члены Госкомиссии, Сергей Павлович, его заместители и, конечно, медики во главе с Владимиром Ивановичем Яздовским быстро расходятся по комнатам гостиницы захватить чемоданчики. Не помню, кто налетает на меня: