— Нам Санька похоронить надо бы.

Фомин произнес это довольно тихо, но Леший сразу же заткнулся. Наверное подействовало это непривычно мягкое, сказанное словно о маленьком ребенке, «Санек», и тут же, как обухом по голове, как солью на рану «похоронить».

— Похоронить… — чекист поглядел на распростертое на грязном бетоне тело. — Что ж, давайте похороним. Бочек здесь навалом.

Если слова Загребельного у кого-то и вызвали удивление, то только не у меня. Я прекрасно помнил, как Андрюха как-то давно, еще в Красногорске сказал: «Железная бочка — это сейчас самый лучший гроб».

Почти целую минуту в воздухе висела мертвая тишина. Каждый понимал, что Леший предлагает что-то бесспорно разумное, но вместе с тем и противоестественное, отдающее жутковатым холодком. Бочка… Кто из нас хотел бы найти свое последнее пристанище в стальной бочке?

— Из бочки его не выколупают, — Леший ответил на полдюжины вопросительных взглядов. — А так сожрут, и следа не останется.

— Подполковник прав, — срочно требовалось сдвинуть дело с мертвой точки, побороть нерешительность людей. — Так что взяли, мужики.

Я наклонился и здоровой рукой уцепился за запястье мотострелка. Мне принялись помогать Нестеров, Главный и как ни странно Фомин. Банкир словно забыл о своей сломанной руке и тянул тело погибшего майора с каким-то тупым остервенением и обреченностью, будто сейчас это было самое главное, чуть ли не долг всей его жизни.

Леший и Пашка нас прикрывали. Но, слава богу, на этот раз их защита не понадобилась и погребальная процессия без проблем дотащилась до двух зеленых, кое-где взявшихся первой ржавчиной двухсотлитровых бочек, на которых были нарисованы весьма абстрактные ромашки. Андрюха сбил крышку с одной из них.

— Порядок, — он колупнул ножом слежавшуюся грязно-белую смесь. — Гранулы. То ли гербициды, то ли пестициды, то ли удобрения какие.

— Подойдет? — робко осведомился Пашка.

— Нам подойдет, а ему уже все равно, — Леший с каменным лицом еще раз поглядел на труп, поразмыслил чуток, а потом добавил: — Вот что, пожалуй разгрузку с него снимем… и ботинки тоже. Вещи хорошие, пригодятся. Вон Даниил Ипатиевич почти босой.

— Нет-нет, что вы, Андрей Кириллович, не надо, — старик протестующее замахал руками. — Я и так… Я привык.

— Нет надо! — Рявкнул в ответ Леший. — Нам жить надо! Вы даже себе представить не можете как надо! Майору эти вещи теперь точно ни к чему. А то что в крови, не беда. Высохнет, оботрется и обсыплется.

— Можно мне жилет? — не дожидаясь разрешения, Пашка присел и липнущими от крови пальцами стал расстегивать молнию на камуфлированном «Тарзане» мотострелка.

Разувать Петровича чекист не стал никого заставлять. Сделал все сам, ловко и быстро. Уже через пару минут Андрюха всучил вконец потерянному Серебрянцеву еще довольно неплохие берцы.

В этот самый момент со стороны пробитой БТРом дыры донесся выстрел. Мы все разом обернулись и резко вскинули оружие. Рефлексы у последних на Земле гомо сапиенсов, как не крути, будь здоров… развились, мать вашу!

На фоне мутного светлого пятна пролома темный силуэт моей подруги виднелся довольно четко. Лиза хотя и продолжала сквозь оптику «любоваться местными красотами», но особых признаком беспокойства не выказывала, а спустя несколько секунд даже махнула нам рукой, словно дала команду «Отбой!».

— Поторапливаться надо, — Леший не очень-то доверял этому неверному, обманчивому спокойствию.

Взявшись за горловину бочки, он приказал Нестерову:

— А ну, майор, подсоби.

Вместе они опрокинули тяжелую железную емкость, высыпали из нее порошок, после чего начали вниз ногами запихивать туда труп Петровича. Тот едва поместился, и милиционеру с чекистом пришлось потрудиться, чтобы крышку все же можно было закрыть. Однако, прежде чем это сделать, Леший в компании Пашки и Нестерова сходил за несколькими мешками строительной смеси, может шпаклевки для стен, а может пасты для керамической плитки. Само собой я не очень-то вчитывался в этикетки.

— Засыплем внутрь, — пояснил подполковник. — Труп начнет гнить, появится влага, и материал затвердеет. Вот тогда уже точно майора не всковырнут. Будет спать спокойно.

Мне много пришлось повидать на своем веку: улицы, заваленные тысячами гниющих трупов, дождь, темный от человеческого пепла, поля, засеянные ржавыми касками и автоматами, но при виде того как окровавленное лицо Петровича тонет в едком белом порошке, мне стало не по себе. Это мне, закаленному жизнью мужику, а вот на Пашку и старика Серебрянцева такое погребение произвело сильное впечатление. Оба они стояли белые как мел. Леший все это конечно же заметил, но ничего не сказал. Он закончил свою работу и как можно плотнее набил на бочку металлическую крышку.