Сирену с тех пор никто не видел и не слышал. Холодная кровь больше никогда не приплывала к берегам Тихой бухты, и Палец забыл песни морского народа. Вечерами, когда заходит солнце, только море шепчет одинокой скале колыбельную песню. И лишь когда вода в волнах темнеет и на Тихую бухту обрушивается особенно сильный шторм, старой скале слышится песня сирены. Или плач? Или это всего лишь рев ветра и грохот волн?

Кто знает…

Сильный удар в спину бросил его наземь.

Он проехался щекой по влажному бетону и уткнулся лицом в место, где тот встречался с красной кирпичной стеной.

«Красная, — подумалось ему. — Чтобы была не видна кровь».

Прямо перед его глазами из небольшой выбоинки в стене выбрался маленький серый паучок и куда-то поспешил по своим паучьим делам. Он упорно тащил за собой тонкую ниточку, цеплявшуюся за каждую песчинку.

Пахло сырым кирпичом, мочой и давней смертью. Он мог и ошибаться, но ему показалось, что именно так должна пахнуть давно ушедшая смерть.

Раскаленный кусочек металла ворвался в его спину, и небо медленно накрыло его своей темной чашей.

Он проснулся на полу рядом с кроватью от крика. Кричал он.

Грудь и лицо здорово болели — кровать была высокая, и при падении он сильно ударился об пол. Крик его сменился хриплым клекотом… Перевернувшись на левый бок, с трудом заставил себя дышать. Дышать было трудно и больно. Перед глазами все еще стояла красная кирпичная стена. Пару раз в году ему снилась его смерть.

Вчера вечером он едва смог заснуть. Для этого ему даже пришлось проглотить две таблетки снотворного, запив их давно выдохшейся газировкой, и потому чувствовал он себя отвратительно.

Впрочем, дело было не в таблетках.

Устало тащась в ванную, едва заставляя свои ноги передвигаться, он периодически бил кулаками по стене. Кулаки были еще со вчерашнего вечера разбиты в кровь и саднили тупой болью. Но ему этого было мало. Острая кратковременная боль от ударов по бетонным панелям стены заставляла его сжимать зубы. Он нарочно выбирал по дороге и бетон стены, и острые углы шкафа, и деревянные, но удивительно твердые углы дверных коробок.

Боль это ничто. Боль это счастье.

На краткий миг она выдергивала его из удушающего ритма мыслей.

Войдя в ванную, он долго смотрел на свое отражение в зеркале.

Парень лет тридцати, черноволосый, худощавый, смуглый, на лице — печать черных мыслей и битумно-вязкого осадка в душе. Запавшие глаза — как небрежные прорези в темном металле лица. Двухдневная щетина придавала ему вид опустившегося бомжа. Он хмыкнул: если судить по лицу — не скромный консультант по общим вопросам, а просто классическая темная личность начала двадцать первого века.

Взглянул на руки. Несколько минут тупо смотрел на них, поворачивая кулаки, как при неком странном ритуале или при посещении врача. Да, пожалуй, сейчас он себе напоминал весьма странного больного на приеме у врача, который видом своих ободранных кулаков хочет добиться… Чего? Он не смог придумать, что можно было бы добиться таким аргументом.

Рассматривая руки, он вспоминал, как был получен тот или иной след.

Левый кулак… ободрана напрочь кожа с костяшек. Это была железная дверь его квартиры. Примерно там же, чуть ближе к запястью, содран почти прямоугольный кусок кожи, размером ненамного меньше спичечного коробка… Это он еще в подъезде вскользь саданул по шершавому некрашеному бетону. Правая рука… костяшки… да, чем еще бить как не ими?.. Вот на ребре ладони содрана кожа… неизвестно, где он умудрился… Два глубоких пореза — это он выбил боковое стекло в своей машине. А вот откуда эти тонкие и длинные порезы, длинной чуть не в две ладони? Да черт их знает, откуда.

Он слишком смутно помнил вчерашний вечер.

Зачем он выбил стекло у машины? Он этого не помнил.

Украдут ли машину? Вряд ли. Окрестная шпана давно зареклась от подобного.

Он с трудом вспомнил, зачем пришел в ванную. Голова была абсолютно пустой, без единой разумной мысли. Пустота эта лежала гнетом не хуже здоровенной чугунной чушки на мыслях, неспешно и с отвратительным скрежетом ворочающихся в глубине мозга.

Он смотрел в зеркало и почти не узнавал себя. Предчувствия не давались ему легко, особенно такие, как этот сон. Но — они правдивы. Он даже не пытался обмануть самого себя. Сегодня будет тяжелый день.

Быть может, последний день.

Пятнадцатью минутами позже, приемлемо выбритый и наспех умывшийся, он вышел из ванной комнаты.

Оставляя розовые кровавые отпечатки на стенах — сегодня ему было наплевать на все — и изредка капая кровью на пол, дошел до кабинета.

Тяжело плюхнулся в кресло, стоявшее у письменного стола. Не сел, не опустился, а именно плюхнулся. С ненавистью об этом подумав, он еще раз с отвращением глянул на свои в кровь разбитые руки. По дороге из ванной он успел еще несколько раз съездить кулаками по всем острым и твердым углам, что ему попались по дороге. Он и не думал, что его квартира настолько угловатая.