Шрифт:
Они вышли на площадь перед аэропортом и остановились. Наконец Нина взмолилась:
— Мама! Неужели я должна тебе это сказать?
— Не надо. Я все знаю…
К дому они подъехали на такси, когда усыпанный цветами гроб уже выносили. Всю долгую дорогу к кладбищу Оля сидела, положив свою руку на руки матери, сложенные на груди. Когда стояли у открытой могилы, к ним подошел незнакомый человек в круглой маленькой шапочке и предложил прочитать поминальную молитву, кадиш. Оля не сразу поняла, что это кантор из синагоги, а догадавшись, не смогла отказать.
И полились над пустынным кладбищем печальные звуки незнакомого языка, непонятного никому из толпы провожающих. Елизавета Евсеевна не была религиозной, но показалось правильным, что звучат именно эти древние слова:
…Примите Божий мир, каким он есть и каким Бог хотел, чтобы он был.
…Радуйтесь жизни в память об усопшем.
…Надейтесь и молитесь, и трудитесь для мира добра.
В середине июня Нина собралась на Сахалин. Нужно было успеть забрать документы из пединститута и подать куда-нибудь. Куда? Да какая разница? После смерти бабушки было так тоскливо, что о перспективах думать не хотелось.
Накануне отъезда Нина с Гришей, как обычно, сидели в «своей» беседке и прощались. Но прежнего беззаботного настроения не было. Первая настоящая утрата мгновенно сделала их безвозвратно взрослыми. Наконец Гриша решительно сказал:
— Давай поступай, а потом сразу возвращайся. Мы должны немедленно расписаться.
— С ума сошел? Сначала нужно институт закончить, — удивилась Нина, а потом, краснея, добавила: — А вдруг ребенок будет?
— Не будет. Распишемся — и все.
— К чему такая срочность?
— В общем, так. Раньше тебе не говорил, не до того было. Но я решил еще и этим летом попытаться пробиться в мед. Договорился с секретарем учебной части, она мне потихоньку аттестат на время даст. Попробую в последний раз. Хотя и так ясно: мед для меня закрыт.
— Почему в последний раз? Ты не отступишься, я знаю. Вот будет у тебя красный диплом, и никуда они не денутся.
— Денутся. Им мои знания безразличны. Смотрят стеклянными глазами, когда я на экзамене по вузовской программе отвечаю. Короче, все. Я уже решил: попробую еще один раз. А потом подам документы на выезд. Родителей я уже убедил. Да и куда им деваться? Они прекрасно понимают, что иного выхода нет. Уеду к чертовой матери и стану нейрохирургом! — Черные глаза Гриши засверкали фанатическим блеском. — И тебя с собой возьму!
— Не возьмешь… — после долгой паузы еле слышно прошептала Нина и даже слегка отодвинулась. — Не возьмешь… Тебе от меня теперь подальше держаться нужно. Из-за меня и тебя не выпустят.
— Почему?
— Ты что, забыл про моего отца? Он офицер ракетных войск. Военную академию окончил. А мама до сих пор с ним официально не разведена. Говорит, что замуж больше не собирается, ей и так хорошо. Поэтому меня никто за границу не выпустит. И тебя вместе со мной…
Господи, что делать? Жить без Гриши невозможно. И удержать его невозможно. Как тяжело, Господи! Нина отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. Гриша резко рванул ее к себе:
— Смотри на меня! Смотри и слушай! Я поступлю! Сдохну, но поступлю! Клянусь!
И они не обнялись, нет. Они судорожно вцепились друг в друга, навек, насмерть, чтобы никакая сила не могла их разлучить. Отчаянно, до боли сжимали хватку, не ощущая ничего, кроме лихорадочного желания не отпустить, не потерять, не утратить навек, не расстаться…
Глава одиннадцатая
Я тебя никогда не увижу…
Нина выкинула фортель: неожиданно для самой себя приняла решение поехать во Владивосток, поступать на биофак университета.
Почему во Владивосток? Нипочему. Просто так. Лишь бы выдернуть себя из привычного окружения. Попробовать жить самостоятельно.
Почему биофак? А кто его знает. Наверное, повлияли разговоры Гриши и Светы о биологии. А может быть, потому, что вспомнились легкомысленные рассказы Сереги Пастухова о студенческом житье-бытье.
Видимо, потому что было все равно, авантюрное предприятие увенчалось успехом. Нину приняли и дали место в общежитии, в комнате на четверых. С девочками-соседками и остальными однокурсниками отношения сразу сложились неплохо, если исключить то обстоятельство, что большинство считало своим долгом опекать Нину.
По невыясненным причинам она производила впечатление робкой девочки, нуждающейся в защите. Истинную подоплеку своего подавленного настроения никому не раскрывала и от опеки не отбивалась. Нравится людям ощущать себя сильными и великодушными — и пусть, не стоит их разочаровывать.
Постепенно приходила в себя и вдруг обнаружила, что учеба ей нравится. Особенно интересной была гистология. Часами рассматривала под микроскопом слепые препараты, гадая, какая ткань открывается в светящемся круге поля зрения. Утверждать, что она нашла, наконец, свое призвание, пока побаивалась. Ей свойственно быстро загораться и так же быстро остывать, испытывая полное равнодушие к предмету своей кратковременной страсти.