Он проснулся поздно. За окнами был хмурый день. Собирался дождь. Н попытался вспомнить, какая вчера была погода — и не смог. Вот такой он был вчера...

Он встал легко; без труда оделся; вышел на крыльцо. Мария наблюдала за ним с тревогой, но не сказала ни слова. На склоне холма образовались свежие промоины — жухлая, полумертвая трава не смогла удержаться в потоках воды. Зато на уцелевшей почве тончайшим подмалевком проявилась темная зелень.

Чтобы не месить грязь, Н пошел не напрямик, как обычно, а к брусчатке; впрочем, оказалось, что опасался напрасно: земля держала ногу хорошо. Звонкости не стало, но это и все. Плоть земли пока не очнулась. Это сколько же еще нужно ее поливать, чтобы в каждой ее клеточке проснулась жизнь!..

Выйдя на брусчатку, Н взглянул на храм — и ничего не почувствовал. Правда, изгиб дороги, который так радовал прежде, что-то шевельнул в душе, но вряд ли это можно было назвать чувством; скорее, это было воспоминание о когда-то пережитом чувстве, значит — нечто вторичное. Информация, которая закрывает пустоту.

Мир скукоживался, терял тонкие структуры, стремясь к последней цели — первозданному хаосу. Вот уж не думал, что придется наблюдать, как превращаюсь в бездушную биомассу, с иронией подумал Н. Поглядели бы сейчас на меня коллеги! Впрочем, их так страшили мои размеры (объективно — ничем не выдающиеся), что они и сейчас во мне ничего бы не разглядели.

Мысль о прошлом всплыла — и пропала. Это было так далеко, так неинтересно... Подъем, испытанный при пробуждении, иссяк, ноги стали тяжелыми, идти по дороге стало скучно; даже звук шагов раздражал. Он бы пошел по обочине, но по этим обочинам никто никогда не ходил, тропинки там не было; весной мужики выкашивали первую траву на корм скоту, но потом засуха остановила ее рост, и только осот да чертополох, как ни в чем не бывало, тянулись к солнцу колючим частоколом. Была б энергия — мне бы все нравилось, я во всем бы находил гармонию и примитивную мудрость, думал Н; мне бы согревали сердце даже эти жухлые обочины. Но энергии нет, любить нечем, а тот уголек, что во мне еще теплится... Нет, нет! — этим я не поделюсь ни с кем. Оно во мне есть, но оно уже отдано. Вот так. Оно уже отдано — и только потому все еще живо...

Этот маленький эмоциональный всплеск дал силы его глазам, и он увидал не только то, что было под ногами, но и склон холма, и степь за ним, и подумал, в какую землю его положат. Это случилось впервые в жизни. О смерти он передумал много (не о своей; своя его не занимала; придет, когда надо); такая профессия: смерть была его соперником. Он-то боролся всерьез, а она играла с ним в поддавки. Очевидно, он ей нравился, потому что иногда она так держала свои карты, что он мог их подсмотреть. Не все, с краешку. Это продлевало борьбу и дарило те маленькие победы, из-за которых было столько шума вокруг него.

Так где же меня положат?..

За время, прожитое у Марии, он лишь однажды побывал в селе — когда пересекал его, направляясь к Матвею Исааковичу. Где здешний погост — не знал, не было в этом нужды. Может быть и видел его с крыши храма, но не обратил внимания. И сейчас не интересовался этим. Может быть, там хорошо, уютно: старые могилы едва угадываются под покровом травы, старые деревья оберегают покой земли от ветра и солнца... Нет, нет! — я хотел бы лежать где-то здесь: на этом холме, в этом месте. Ведь не зря же я шел сюда через полстраны! Лежать не в низине, пусть даже там земля мягчайшая, я столько раз это испытал; пусть там земля мягчайшая, и в ней должно быть так легко лежать и так легко раствориться. Нет! Я хотел бы лежать на этом холме, в этом месте. Я бы все время чувствовал этот простор, который так полюбил, и это чувство помогало бы мне не замечать тех мгновений, когда Марии не будет рядом со мной. На этом холме, в этом месте...

Он поднял голову — и обнаружил, что стоит перед храмом. Опять что-то сваривали на главном куполе; надо бы и самому глянуть — молнии не щадили купол. Стены синагоги подросли на два-три ряда кирпичей. Дагестанцы сидели на корточках, курили и смотрели, как маленький старый экскаватор роет траншею под фундамент. Их старшой производит впечатление толкового мужика; надеюсь, он уже распорядился, чтобы завезли бутовый камень...

В храме на первый взгляд все было как обычно, только доски не устилали пол; собирая после потопа, их сложили штабелями возле колонн центрального нефа. Н подошел к ближайшей колонне, потрогал штукатурку. Она была еще сырой, но нигде не размылась и не вспучилась. Спасибо, подумал он о слепом Строителе; спасибо, что оставил мне этот рецепт.

И еще одна мысль впервые посетила его: надо бы вернуть всю документацию на место, в схрон. Еще в самом начале, чтобы не лазить каждый раз в подпол, он перенес планшеты с чертежами храма в хату. Теперь в них не было нужды: все, что могло понадобиться в ближайшее время, он давно скопировал; то, что понадобится потом... Дай Бог дожить. Как же так получилось, что до сих пор я ни разу не подумал о том Строителе, который появится здесь после меня? — удивился Н. А ведь именно так должно быть. Этот храм будут строить и восстанавливать вечно. Всегда. По одному и тому же плану. Гениальное невозможно улучшить, потому что в нем истина. Истина природы. Можно придумать нечто иное, тоже гениальное, но оно не будет ни лучше, ни больше, потому что все гениальное равно природе, а в природе все равно. Хорошо, что я вспомнил о своем долге, о такой очевидной вещи, подумал Н. Если бы здесь был черный ангел, я бы решил, что эту мысль мне нашептал он. А так выходит, что я сам. Вот мой сегодняшний уровень, констатировал Н, я ставлю себе плюс за мысль, которую прежде осознал бы автоматически. Впрочем, прежде пространство вокруг меня контролировала моя интуиция. Ведь и тогда я понимал не так уж и много, признал Н, но меня выручала интуиция, которую я умел слышать и которой верил. Куда она делась? Господь перекрыл мне этот канал, как перекрывают кислород. Впрочем, вряд ли Он действует так грубо. Очевидно, все проще: я стал Ему скучен — и Он отвернулся от меня.

Перед фреской с черным ангелом стоял незнакомец. Судя по одежде — монах. Всматриваясь в какую-то деталь, он приблизил свое лицо почти вплотную к фреске, да еще и подсвечивал себе зажигалкой. Может быть, он специалист в этом деле, и пытается постичь нюансы?..

В общем-то, в появлении монаха не было ничего необычного, церковники сюда наведывались часто; даже митрополит приезжал. Как он выразился — искал взаимопонимание. На самом деле — это была всего лишь попытка исправить предшествующую ошибку. Его чиновники сделали рейдерский наезд — с адвокатами, с бумагами еще дониколаевских времен, с постановлением суда. Из бумаг следовало, что и храм, и все, что в нем находится, принадлежит их парафии. Н смотреть бумаги не стал, по первым же фразам понял суть дела, отрицательно качнул головой, накинул на плечо брезентовый ремень самодельного ящика с инструментами, повернулся и ушел. «Вам не удастся от нас отмахнуться! — кричал ему вслед адвокат. — В следующий раз мы явимся с судебными исполнителями.» Следующего раза у них не получилось: Матвей Исаакович разобрался с ними быстро. Да и бумаги экспертиза признала новоделом. Митрополит прибыл погодя, и с порога заявил, что хотел бы договориться полюбовно. У него был тяжелый неподвижный взгляд, и тело так забито шлаками, что казалось вытесанным из камня. От него даже холодом веяло. Уж наверное он немало поразрушил за свою жизнь, но этот храм был в стороне от его судьбы. Н только раз — в первый момент — взглянул ему в глаза, понял, что ради самосохранения этого не надо делать, впрочем — как и слушать, и стоял, разглядывая замысловатый срез соснового сука на доске у себя под ногами. Уже через минуту-другую митрополит знал, что приехал напрасно, но его характер был сильней его интуиции. Он выложил все, что готовился сказать. В конце своей речи он нервничал и сбивался, потому что в нем возникло — и все росло, росло некое чувство, которое он из самосохранения упорно не хотел переводить в слова. Если б он верил в Бога, он бы признал, что перед ним — как утверждала молва — Избранник; но цинизм, привитый ему в детстве, устоял перед логикой наук, которые он перемалывал всю свою молодость. Когда он перестал говорить, Н даже не взглянул на него. И потому не видел, что митрополит еще несколько минут стоял недвижимо. Его сковал непонятный ступор, и он должен был подождать, пока это пройдет. Он следил, как Н неторопливо поднимается по дощатым трапам куда-то в верхние ярусы строительных лесов. Что митрополит при этом думал — сказать невозможно; свои мысли он не выдал ни жестом, ни взглядом. Такой человек. Непрерывная борьба, которую он вел, сколько себя помнил, сделала его таким. На внутреннее устройство храма он так и не взглянул, и как обратили внимание работавшие поблизости мужики, ни разу не перекрестился. В нем не было автоматизма этого ритуала; очевидно, он крестился осознанно.