Просвет в настиле был слишком узок, и Н взялся за соседнюю доску. Матвей Исаакович спохватился — и помог ему. Затем они убрали доску и с другой стороны. Н взглянул на Матвея Исааковича, встал над черным квадратом лицом к центральному нефу — и распростер руки. И закрыл глаза. Потому что пространство перед ним было наполнено отчаянием и одиночеством. Видеть это... Нет. Только Он мог смотреть этому в глаза, потому что только Ему было дано утешить эти страждущие души. Каждую. Не всех скопом, а каждую. Только Он мог сказать каждому: ты не один. Неужели и я когда-нибудь смогу почувствовать Его, и пустота, в которой моя душа уже отчаялась найти опору...

Н вдруг вспомнил: Мария... Он ее не видел и не чувствовал, но он знал, что она здесь. И в душе, и вокруг. Она заполнила собой все — вот почему привычная власяница одиночества исчезла. Как же я пропустил тот момент, когда Он взял меня за руку?..

Не отпускай, не отпускай...

Чувство уже таяло, исчезало. Ну почему Ты не подарил мне хотя бы тактильного ощущения Твоей руки? — тогда я бы помнил его до последнего мгновения своей жизни...

Прощай.

Н заставил себя открыть глаза, заставил себя улыбнуться — и с улыбкой повернулся к Матвею Исааковичу. Показал: станьте на мое место. Затем развел руки Матвея Исааковича в стороны и повернул их ладонями вверх. Несколько секунд Матвей Исаакович невидяще смотрел перед собой, потом закрыл глаза. Н увидел, как побелело его смуглое от природы лицо, как отвердели черты. Потом все это стекло с лица, кровь вернулась к нему — и лицо стало обычным. Когда Матвей Исаакович открыл глаза, в них уже нельзя было прочесть что-либо, кроме дежурной доброжелательности. Он уже вернулся. Он опять был готов жить среди людей...

Н проводил его до машины. Среди охранников был и тот крупный парень, который когда-то встретил Н на пороге особняка Матвея Исааковича. Теперь он был в пиджаке, но пистолеты были при нем, этого не скроешь.

— Я вот что подумал, — сказал Матвей Исаакович, держась за открытую дверцу машины, — может быть, для креста взять ливанский кедр? Я бы послал самолет; ребята за пару дней обернутся...

Матвей Исаакович не стал объяснять, мол, не исключено, что крест Господень был сбит именно из тамошнего кедра. Оно и так понятно. В этом приближении к преданию был определенный смысл. И даже красота. Красота решения. Но под чертежом, в сноске, было написано: дуб. Все должно быть так, как должно быть.

Н качнул головой: нет.

— Ну что ж... — После того, что произошло с ним в храме, Матвею Исааковичу все еще трудно было говорить.

Два дубовых бруса привезли на следующий день. Дерево было тяжелым. Н знал, что оно будет тяжелым, но чтобы настолько... Перекладина — куда ни шло, но столб поначалу показался Н вовсе неподъемным. Ничего, это от неожиданности, успокоил он себя; сообразил, как ухватиться сподручней, собрался — и дело пошло.

Верстак в сарае был коротковат для столба, поэтому для начала Н сбил козлы. Теперь столб нигде не провисал; казалось, что равновесие угомонило его характер. Но Н знал, что это не так. Еще предстояло найти к нему подход, чтобы жесткость столба из препятствия стала его достоинством.

У Н не было столярного опыта, всему приходилось учиться на ходу, поэтому до полудня он не продвинулся дальше подготовительных работ. Ничего, добродушно думал он, Робинзон Крузо тоже был лекарем, а не плотником и не земледельцем, а поди ж ты — как обустроил он свой мир! И я смогу. Куда спешить? Времени впереди — не меряно.

Конечно, можно было бы вызвать со стройки умельца, тогда все сразу стало бы легко и просто. Но эту мысль, едва она проклюнулась, Н тут же и похерил. Есть дела, которые нельзя передоверить никому, которые должен сделать сам. Это не написано на них — это надо чувствовать. Их надо сделать самому, потому что только они материализуют нашу жизнь, только они убеждают, что ты есть; что твоя жизнь — не фантом.

Он посидел возле открытой двери сарая. Потом даже рубанок взял в руки, но тут же отложил. Сегодня он еще не был готов приступать к работе. Не было свежести. Не было желания. Зато было — не страх, нет — но побаивание. Сегодня я еще не готов, думал Н, поглядывая на тяжелый от внутреннего напряжения столб. Мы пока врозь, поэтому он мне кажется таким неприступным. Надо дать ему войти в меня, слиться со мной — тогда и у меня не будет опаски, и он не станет упираться, примет все, как должное.

После обеда Н взял долото и молоток — и пошел в храм. Промерил квадрат с обгорелыми остатками дерева. Квадрат точно совпадал с сечением креста. Значит, если снять рубанком с каждой грани креста 7–8 миллиметров, то будет в самый раз: и крест войдет без труда, и скрепляющий раствор получит достаточно свободы, чтобы обнять комель в последнем каменеющем усилии.

Как Н и ожидал, вырубать долотом остатки прежнего креста было непросто. Обгорелый слой оказался тонким; дальше пошел цельный дуб, как понял Н — пропитанный какой-то гадостью. Долото не врезалось, а вминалось в дерево; каждая отнятая у него щепочка воспринималась, как победа. Долото быстро тупилось (конечно, это была не немецкая сталь, а какая-нибудь польская дрянь с ворованным брендом), но Н не испытывал досады от того, что ходил к точилу. Это время он употреблял на восстановление душевного равновесия. Не дергайся, говорил он себе. Это всего лишь дурная работа, обычный рабский труд. Ее ты не облегчишь и не сделаешь интересной своею хваленой интуицией. Ее нужно просто сделать. Ну — не интересно, признаю. Вот если б стоял вопрос: кто кого, тогда другое дело. Но тут нет борьбы; и победитель известен изначально. Поэтому придумай интерес...

Это примитивное рассуждение рассмешило Н. Зачем придумывать то, что уже есть? Интерес был, он был всегда, только он был немного дальше. Ты не ковыряешься в окаменелом дереве, напомнил себе Н, ты строишь храм. Это было просто и удивительно, как пробуждение. Ты строишь храм, ты строишь храм...

Наверное, он действительно устал, потому что уже не замечал ничего вокруг, и не видел, что к нему подходил Искендер. Когда Искендер возвратился, в его руках была тяжелая дрель с длинным сверлом для дерева.