Он не заметил, когда стена исчезла. Чтобы это разглядеть, нужно было потерять Марию. Это Мария, слившись с ним, наполнила его собой и освободила его душу. Которая оказалась легкой и вовсе не обременительной. Но когда Мария ушла и рай оказался в невозвратном прошлом — Илья растерялся. Он не знал, как жить с душой. К тому же растерзанной. Куда ни шло — была б она в порядке, как при Марии. От души было столько радости! — вовсе не плохая компенсация за некоторую тесноту. Но теперь от нее была только боль и морока. И понимание, что теперь от нее уже не отгородишься толстой стеной.

Все это Илья открыл позже. А пока... пока нужно было как-то приспособиться к новой ситуации — к жизни без Марии. Это ненадолго, говорил он себе. Считай, что Мария больна. Я был бы счастлив в такое тяжелое для нее время находиться рядом с нею; увы, сейчас любой контакт она воспринимает, как прикосновение к открытой ране. Время убивает ее, но время и врачует. Ничего. Ничего. Рана затянется — и все будет, как прежде...

Что-то внутри его (конечно, душа, что же еще?) пыталось ему нашептать, что этот разрыв — навсегда, но он пресекал эти мысли немедленно. Если ты хоть однажды побывал в раю, всю последующую жизнь ты будешь жить желанием побывать там еще раз. Еще раз войти, хотя бы ценой жизни. Еще раз войти и там, пусть на пороге, но все же там! — умереть. Как это, должно быть, легко и сладостно, потому что — без сожаления...

Он знал, что у него нет выбора. Если ты хоть однажды побывал в раю... До этого его жизнь была никакой. Жвачка, а не жизнь. Пустая. Ее наполняли фантомы. Которые — пых! — лопались от малейшего прикосновения. А потом он вдруг осознал, что его жизнь наполнена до краев. Наполнена любовью. Именно до краев, потому что больше ничего нельзя было в нее вместить. Да он и не пытался! Он ведь не дурак, понимал, что больше счастья ничего не бывает.

А теперь пришло время поразмыслить, как жить, если ты любишь, а тебя — нет.

Повторяю: при этом не имелась в виду жизнь без Марии. Он будет с нею. Будет — и все. Тут даже думать не о чем. Он будет с нею, чего бы это ни стоило. Но когда мы говорим о цене, естественно, возникает вопрос: а что если с ее стороны это будет просто сожительство? что если она будет жить с тобою, не любя?..

Ты любишь, а тебя — нет...

Безответная любовь.

Безответная любовь — что это?..

Вопрос простой, и ответ на него прост: это болезнь.

Почему болезнь?

Да потому, что если процесс не замкнут, если человек вытекает (разумеется — энергетически): отдает, отдает, ничего не получая взамен (равнодушие прожорливей пустоты), — он тает, его жизнь укорачивается. Пусть эта болезнь не физическая, душевная, — тем хуже для него. С физическими проблемами можно скрипеть ого сколько, а вот с безответной любовью (именно с любовью, а не с «чувством») этот номер не пройдет. Душа не может долго терпеть энергетические потери (энергия ей необходима для будущей жизни), и покидает тело, обрекая его на смерть.

Правда, литература пытается внушить нам: якобы безответная любовь очищает человека, делает его лучше. Этот миф пользуется успехом у романтических (напомню: выше было уточнено — инфантильных) натур. А как же! Ведь это так утешает, такая красивая компенсация... Но стоит себя спросить: а что происходит с человеком при энергетических потерях? — и ситуация опрокидывается. Потому что ответ известен: при энергетических потерях у человека отключаются тонкие структуры, остаются только самые примитивные, самые грубые, отвечающие за жизнеобеспечение. Если в университет ходишь не для диплома, а чтобы разобраться (составить собственное мировоззрение) в гуманитарных основах жизни, тебя на мякине не проведешь.

Поэтам легче: они утешаются тем, что материализуют субстанцию, которая из них вытекает. Как сказал Уитмен: «Я любил одного человека, который меня не любил, — вот оттого я и написал эти песни». Но этот фокус с материализацией чувства не меняет сути дела. Безответная любовь, как и всякая болезнь, разрушает и поэта. Кто он такой? Вот формула: поэт — это человек, который любит. Ну и люби, блин, природу! — и будешь жить долго.

Так рассуждал Илья. Что-то в этом роде.

Кстати, наверное, вы обратили внимание: о боге при этом он не думал. Фраза «Бог есть любовь» ему ничего не говорила. Ни разу в жизни он не чувствовал присутствия Бога, тем более — его любви. В самом деле, а где был Бог с его любовью все те годы, когда Илья шел через пустыню свою? Любовь ему подарила Мария (конечно, страсть, а не любовь, но в нем-то эта страсть зажгла любовь, уж тут-то нет сомнений), Бог тут ни при чем. Мария была его Богом, но так он о ней никогда не думал. Если б его спросили: а что ты о ней думаешь? — вряд ли бы он нашелся, что ответить. Он ее не думал, он ее чувствовал. Как себя.

Вскоре после разрыва он заметил в себе какое-то торможение. Он явно потерял легкость; трансформация маски теперь происходила не естественно, а с преодолением чего-то. Каждый раз приходилось собраться, подумать — и лишь затем возникала необходимая маска. Может быть — приходилось преодолевать неохоту? Неохоту вполне объяснимую: он потерял вкус к этой игре, и продолжал ее по привычке. Илью это не смущало: такое случалось и прежде. Я потерял много энергии, думал он, вот и все. С кем не бывает. Болезнь надо пережить. Энергия восстановится, естество возьмет свое; главное — не гнать лошадей...

Он настроился на долгое выздоровление и жил как бы в полусне. Он умел ждать, и обустроил все так (слава богу, средства позволяли; он всегда знал, где лежат деньги, и если б его счастье было в деньгах — как бы легко и красиво он жил!), что ожидание не было ни назойливым, ни тягостным. Он приехал погостить к университетскому приятелю в горное село, где приятель был директором школы. Долина была не широкой, но живописной. Горы были совсем рядом, но почти не заслоняли солнце, потому что долина протянулась с востока на запад. И мелкая прозрачная речка бежала с востока на запад, и улочки (все на северном берегу) тянулись так же, только полосы виноградников на охровых склонах темнели поперек. Людей почти не было видно, да Илья не очень-то интересовался, чем они добывают свой хлеб. Правда, иногда появлялись солдаты, но они вели себя осторожно и без нужды не входили в контакт. Час-другой — и вместе с затихающим ревом дизелей таяла недолгая память о них. Когда Илья гулял по окрестностям, встречные здоровались с ним, а работавшие на своих участках хозяева отставляли мотыги и через невысокие дувалы из серого сланца угощали Илью виноградом и душистыми ломтиками сушеной дыни. И никто первым не заговаривал.