Он отдал должное ее виду:

— Вы сногсшибательны, моя радость. А уж какие на вас одежды!

Она засмеялась:

— Напрасный труд. Предпочитаешь меня в натуре.

Они продолжали свою игру. Лецкий со старомодной изысканностью всегда обращался к ней на «вы». Она демократически тыкала.

Когда поединок завершился, она его одарила новостью:

— Мордвинов доволен твоей идеей. Сказал про тебя: «Малый не промах».

Прижалась к нему и шепнула:

— Он прав.

— Это он Гунину сообщил?

— Гунину. Кому же еще? «Малый не промах. Теперь посмотрим, какой он спичрайтер. В этом все дело».

Лецкий небрежно пожал плечами:

— По мне — идея дороже слова.

Он усмехнулся. Чтоб скрыть свою гордость. На самом же деле слова магната доставили ему удовольствие. «Слаб человек», — подумал Лецкий. Впрочем, могущественный Мордвинов был прав — торжествовать еще рано. Теперь ему предстоит оснастить сладкоголосого соседа. От этого, в сущности, и зависит успешный исход всего предприятия.

Не дай бог оплошать и порадовать столь уязвленного Коновязова. Естественно, общая неудача на нем отразится еще тяжелее, но так уж бездарно и пошло устроено наше поганое самолюбие.

На днях он знакомил лидера с Жолудевым, и ощетинившийся Коновязов не мог совладать с бушевавшей ревностью. Пытался заслониться иронией:

— Так вот вы какой! Уже наслышан, что вы и есть Орфей наших дней.

Жолудев кротко прошелестел:

— Это чрезмерно. Я вас уверяю.

— Рад за партию, — сказал Коновязов. — Слава богу, отныне в ее арсенале не только золотое перо, — он отвесил поклон в сторону Лецкого, — к тому же еще золотой голос.

Жолудев простонал:

— Помилуйте. Вы меня окончательно сконфузите.

Но лидер только махнул рукой. Душа его обливалась кровью.

«Что с ним творится?» — спросил себя Лецкий. Было обидно за бедного Жолудева, который всерьез принимал это гаерство, румянился и смущался, как барышня. «Какого рожна он так клокочет?» — думал он, глядя на Коновязова.

Теперь, после слов Валентины Михайловны, нервная взвинченность Коновязова стала ему гораздо понятней.

«Все ясно. Верховное одобрение, которого я был удостоен, его окончательно подкосило». Он почему-то разозлился на грешную Валентину Михайловну.

— Зевс-громовержец не запылился бы, если б сказал о своих впечатлениях не вашему мужу, а мне самому.

Она опрометчиво рассмеялась:

— А ты бы их вызвал к себе обоих.

— Благодарю вас, моя дорогая, — проскрежетал он с кривой ухмылкой.

— Это за что же?

— Хотя бы за то, что вы мне напомнили мое место.

Она рассудительно посоветовала:

— Герочка, не валяй дурака. Какое это имеет значение?

Лецкий сказал:

— Имеет значение.

Она притянула к себе его голову.

— Да брось ты… Губы надул, как Федул. Дать тебе зеркальце? Ты как маленький…

Но Лецкий уже вернул равновесие и сам дивился нежданной вспышке.

«Юноша был самолюбив. И горд, — он мысленно усмехнулся. — Сказался дедушка-разночинец. А ты, моя милая, всполошилась. Ну что же… авось на пользу пойдет».

Вслух сдержанно произнес:

— Все в порядке. Но помните — у меня есть достоинство. И поступаться им я не буду.

— А я-то при чем?

— Подумайте сами. Давно могли бы нас познакомить.

Она прижалась еще плотней. Шепнула:

— Суетиться не надо. Все будет. Нужно иметь терпение.

— Терпеть я умею, — вздохнул он горько. — Терпение — мое главное качество. А также — скромность и безответность.

— Здорово ты себя рекламируешь.

Он рассмеялся и веско заметил:

— Шины «Данлоп» в рекламе не нуждаются. Сами за себя говорят.

В воскресный вечер, в лучшее время, обозначаемое как прайм-тайм, Иван Эдуардович вышел в эфир.

— Волнуетесь? — полюбопытствовал Лецкий.

Жолудев еле заметно кивнул. Его лихорадило с той минуты, когда они с Лецким вышли из дома, и с каждой следующей — все больше. В тот миг, когда он увидел здание, в котором располагалось радио, его охватил сильнейший озноб, горло стянула жестокая сухость. «Да я и звука не произнесу», — думал он, поднимаясь в лифте, который со свистом их нес в поднебесье — где-то на верхнем этаже, почти под самыми облаками, их поджидала заветная студия.

— Мужайтесь, — посоветовал Лецкий.