Певец, освободившись, судорожно хватал ртом воздух как большая круглая рыба; лицо его стало багровым.

– Однако, – сказал Фокси, разглядывая вмятину на обложке. – Крепкие пошли покойнички, чтоб мне провалиться.

Название книги гласило «Охотничьи трофеи, их добыча, обработка и хранение». Впрочем, читать старый моряк все равно не умел.

Шульц выскочил на крыльцо, на секунду опешил и метнулся обратно в тень колонны.

Барбюны!

Бенедикт Шульц редко чему удивлялся – но не сегодня. Сегодня мир всерьез за него взялся. Мало было Крокуса.

Полтора десятка разгоряченных барбюнов размахивали ножами и кричали, вторя своему вожаку – толстенькому человечку в квадратной желтой шапочке. В другое время эта шапочка показалась бы Шульцу смешной. Но не сейчас… Человечек восседал на высоком стуле, который его сородичи несли на плечах.

– Дети мои! – вскричал главный барбюн. – Покажем этим Годси! Вероломным Любленам! Жалким Булланам! Их коварный план провалился!

Вооруженные идиоты на ступенях Музея Естественной истории. Сомнений не осталось – мир катится в пучину.

Шульц взвесил, кого он опасается больше – барбюнов с ножами или Крокуса без ножа? Пожалуй, одинаково.

В этот момент толстенький барбюн воздел руку как адмирал, направляющий флот на Большую Бойню. Указывал он, казалось, прямо на Бенедикта Шульца.

Это решило дело. Известный дьявол лучше неизвестного. Шульц развернулся и направился обратно в Музей.

Витраж разлетелся в блеске электрических разрядов, словно взорвался огромный калейдоскоп. Осколки стекла обрушились на мраморные ступени. Перезвон тысяч колокольчиков ударил в уши.

Золтах Гарби, выпучив глаза, смотрел, как из темного проема окна медленно, точно сквозь паковый лед, выплывает скелет кита.

А потом время решило наверстать упущенное – понеслось точно синема, прокручиваемая на тройной скорости. Кит вырвался из плена и с грохотом рухнул прямо на тележку. Благородное семейство Гарби, вереща, бросилось врассыпную. Только Золтах ни на шаг не сдвинулся с места.

Он смотрел на дар небес. КИТ. Настоящий скелет кита… Никогда ни у одного из барбюнских семейств не было подобной повозки. Это истинный триумф. Уперев руки в бока, Золтах Гарби расхохотался.

Горло болело, но Фласку было все равно. Все кончилось, а он жив! Но главное – соль, великолепная соль первой октавы, все еще билась в ушах оглушительным набатом. Его голос… Голос, способный отправить в полет кита. Киты не летают? Ха! И Фласк почувствовал, как его переполняет счастье.

За спиной раздалось вежливое покашливание. Фласк повернулся и встретился взглядом с Гибким Шульцем. Король преступного мира улыбался. Фласк хрюкнул (звук, совсем не подобающий певцу его уровня). Ну вот и все… Слава и смерть всегда ходят рука об руку, лучшие певцы умирают на сцене. Он достиг триумфа, а значит… Жаль, никто так и не узнает о силе его недооцененного гения. Планкет мемуаров не напишет.

– Это была лучшая нота, что я слышал в своей жизни! – воскликнул господин Шульц. – Соль первой октавы, надо же! Такая чистая и мощная! Господин Шаляпин – великий артист, но он может петь только ля. Потрясающе, Фласк! Мои аплодисменты!

Челюсть певца упала.

– Фласк, мальчик мой, – продолжал Шульц. – Пожалуй, я тебя недооценивал. У тебя золотой голос. Поверь – я разбираюсь в искусстве! Пойдем, дружище, такую ноту стоит отметить.

Подхватив певца под локоть, Шульц повел его к выходу из музея. Мимо, не обращая на них внимания, пропятился Фокси Лампиер, волоча бесчувственное тело Крокуса. Физиономия Шульца на секунду вытянулась.

– Куда это он потащил моего негра?

Фласк тяжело вздохнул. Попробуй теперь объясни.

– Просто он пообещал нам позаботиться о трупе, господин Шульц.

– Так Крокус еще не труп? – не понял Шульц.

– Это не важно. Фокси всегда выполняет свои обещания.

Планкет медленно спускался по ступеням музея. Снежинки, кружась, оседали на рукава и плечи, сверкали в свете фонарей алмазной крошкой. За спиной Фласк оживленно ругался с Шульцем – ветер доносил обрывки разговора о нотах и октавах.

Планкет поднял голову. Снежинки липли к очкам и таяли от дыхания. Сквозь влажное марево город казался расплывчатым, загадочным и чертовски красивым. Луна прищуренным глазом подмигнула ему, и Планкет подмигнул в ответ. Все-таки, несмотря ни на что, он любил этот город. К черту Мексику!