Эти страхи только резче оттеняли и подчеркивали его нынешнее благополучие. Он долгие годы воздвигал аккуратные колонки цифр, открывал счета в книгах, подводил баланс, но для него этот труд не был ни подневольным, ни презренным. Он был мастер своего дела. Он с поразительной ловкостью и смелостью орудовал цифрами. В их ограниченном, но совершенном мирке он лавировал с полнейшей уверенностью и наслаждением. Он знал — если посвящать им достаточно времени и внимания, цифры всегда будут верны и баланс сойдется, — это не то что жизнь, которой вряд ли возможно распорядиться так, чтобы все было в порядке и равновесии. К тому же мистер Смит очень гордился тем, что занимает такой почетный и ответственный пост. Тридцать пять лет тому назад он служил в конторе мальчиком на побегушках. Мальчиком вроде Стэнли, но еще моложе и тщедушнее. Он был из бедной семьи, а в те времена должность конторщика в Сити еще кое-что значила, кассиры и старшие клерки щеголяли в шелковых цилиндрах, и если человек занимал прочное место и получал полторы сотни в год, то считалось, что он всего достиг в жизни. Теперь мистер Смит уже сам был кассиром и до сих пор не переставал радоваться своему успеху. Где-то в глубине его души еще жил тот прежний конторский мальчик и дивился такому чуду. Хождение в банк, где его знали и уважали, где с ним обменивались замечаниями о погоде, составляло одну из его каждодневных обязанностей, но еще до сих пор оставалось для него чем-то большим, не утратило своей прелести. Оклик банковских кассиров из-за перегородки: «Доброе утро, мистер Смит!» — до сих пор вызывал в его душе тайный трепет удовольствия. И если день проходил без особых неприятностей, то мистер Смит, заперев в несгораемый шкаф свой гроссбух, кассовую книгу и японскую шкатулку для мелких денег, набив и закурив свою трубку, неизменно вспоминал с радостным чувством, что вот он, Герберт Нормен Смит, некогда обыкновенный мальчишка, потом рассыльный и младший конторщик у «Уиллоби, Тайса и Брегга», потом старший конторщик в «Имперской торговой компании», потом, в течение двух лет войны, ефрейтор при интендантских складах Мидлсекского полка, теперь, наконец, вот уже десять лет занимает должность кассира у «Твигга и Дэрсингема» и сделал прекрасную карьеру. «Все это, — решился он однажды сказать своему приятелю и соседу в пансионе „Ченнел-Вью“ в Истборне, когда их жены ушли наверх, а они остались за столом, чтобы распить бутылочку пива и обменяться мнениями, — все это, как подумаешь, настоящий роман!» И несмотря на страх перед безработицей, подступавший к мистеру Смиту откуда-то из мрака, прошлое не теряло в его глазах своей романтичности.

Поздоровавшись, мистер Смит отпер несгораемую кассу, достал оттуда свои книги и денежный ящик, просмотрел письма, приняв к сведению все то, что относилось к нему, записал, что «Браун и Горстейн» и «Северо-западное о-во» и «О-во снабжения» и «Никмен и сыновья» не выполнили своих обязательств и не прислали чеков. Оформил два небольших чека, присланных другими предприятиями, дал мисс Мэтфилд для переписки три письма, попросил Тарджиса позвонить по телефону «Братьям Бриггс» и «Лондонской северо-западной железнодорожной компании», осчастливил Стэнли, услав его с поручением, одним словом — окунулся в повседневную работу и, если можно так выразиться, привел в движение Твигга и Дэрсингема, хотя, собственно, Твигг уже много лет покоился недвижимо на Стритхемском кладбище, а ныне здравствующий мистер Дэрсингем в этот час еще только начинал свое путешествие в контору по пригородной железной дороге.

Стэнли, как всегда, пулей вылетел из конторы, опасаясь, как бы мистер Смит не передумал. Мисс Мэтфилд с пренебрежительной миной отстукала на машинке письма (сигнальный звонок ее машинки звучал всякий раз как ироническое восклицание). Тарджис довольно унылым голосом говорил с кем-то по телефону. А мистер Смит исписывал страницу за страницей аккуратным мелким почерком, то карандашом, то чернилами, и раскладывал перед собой на столе все больше и больше бумаг. Так прошло минут десять, и за это время не было произнесено ни одного слова, которое не имело бы прямого отношения к делам конторы.

Тишину нарушил приход еще одного служащего. Это был Гоус, старший коммивояжер, который объезжал всех мебельных фабрикантов в Лондоне и графствах, убеждая их, чтобы они покупали фанеру и материал для наборки у «Твигга и Дэрсингема». Гоус, как всегда, вошел развинченной походкой, одной большой плоской ногой недоверчиво нащупывая новое место, на котором можно укрепиться, а вторую ногу неохотно отрывая от пола. Он, как всегда, курил, оставляя за собой тающий дымок сигареты. На Гоусе было его неизменное старое пальто с безобразно оттопыренными карманами, мешком висевшее на сутулых плечах. Его знакомый всем пыльный котелок был сдвинут набекрень, но не задорно, а уныло, и оставлял открытым морщинистый прыщавый лоб. Войдя, Гоус повел себя как всегда. Он окинул комнату тусклым, но проницательным взглядом, и под взглядом этих глаз, серых, слезящихся и безнадежно унылых, как дождливое февральское утро, все словно съежилось вокруг, стало меньше и невзрачнее. Мистер Дэрсингем часто говаривал мистеру Смиту, а мистер Смит — мистеру Дэрсингему, что если уж Гоус не знает чего-либо относительно продажи фанеры и тому подобных материалов, значит, этого и знать не стоит. Но всякий, кто в эту минуту посмотрел бы на Гоуса, мог усомниться, стоило ли Гоусу знать и то, что он знает, раз это знание так скверно сказывалось на нем.

Гоус сегодня был такой же, как обычно, необычным было лишь его появление в конторе, так как он приходил сюда только в определенные дни, а сегодня был не тот день.

— Всё трудитесь? — промолвил он. Это был не вопрос и не приветствие. Это было нечто вроде угрюмой насмешки.

Мистер Смит отложил перо.

— Здорово, Гоус! Зачем это вы пришли сегодня?

— Таков приказ, — отвечал Гоус. — Мистер Дэрсингем велел мне прийти сегодня с утра, я ему нужен.

— Вот как? — В тоне мистера Смита ясно слышалось, что это ему не нравится, не говоря уже о том, что не нравится и самый вид мистера Гоуса (за что его вряд ли можно было осуждать).

— Да. Зачем, не знаю, — продолжал Гоус хмуро. — Так что вы меня об этом не спрашивайте, все равно не отвечу. Он только сказал мне: «Приходите послезавтра в контору с самого утра». Вот я и пришел. Но видно, слишком рано.

— Мистер Дэрсингем мне ничего не говорил, — заметил мистер Смит тоном человека, который находит, что ему следовало бы знать об этом.

Гоус свирепо выдернул изо рта окурок папиросы, от которой оставалось уже не более полудюйма, и откашлялся с ужасающим шумом.

— Он хотел сделать сюрприз, приятный сюрпризец всем вам, — вот и все.

Говоря это, он дружелюбно улыбнулся мисс Мэтфилд (которая как раз в эту минуту встала из-за машинки), пытаясь обратить на себя ее внимание. Но ответом был лишь взгляд, подобный высокой стене, усыпанной наверху битым стеклом.

Мистер Смит провел пальцем по нижней губе — его привычный жест в минуты раздумья. После того как он немного поразмыслил, ему эта новость еще больше не понравилась. Но через некоторое время лицо его вдруг прояснилось.

— А может быть, он получил новые образцы и хочет показать их вам? Может, ему нужно с вами посоветоваться насчет них?

— Ни о каких новых образцах мне ничего не известно. Я бы первый об этом услышал. Такие новости всегда мигом распространяются. Приходишь к заказчику, а тебе говорят: «Что вы нам показываете это старье, вы нам покажите новые образцы, вот что нам нужно». Стоит только появиться чему-нибудь новому, и такие речи слышишь повсюду. Да… Публика сама не знает, чего хочет… Иной фабрикант из нынешних выпускает мебель и капитал на этом наживает, а сам не сумеет отличить хороший кусок дерева от клеенки. И как они только справляются с этим делом, ума не приложу, — закончил Гоус мрачно.