«Du la chocolat!» (Шоколадного молока!)

«Non non non non, s pas bon ca — du la blanc — Boy sa waite bon». (Нет нет нет нет, так не годится — белого молока — Ох как же это будет хорошо.)

«Le suppers de се jour la, cosse qu'on vas avoir?» (А на ужин в тот день — что у нас будет?)

«Sh е ра —» (Ненаю) — она уже отвлеклась на другое, смотрит, как женщины завешивают все проходы бельем в громадных сияющих переулках знаменитой Му-ди-стрит —

«Мог j'veu un gros palt de corton — (А я хочу большую миску кортона) (мясного паштета [106] ) — des bines chaudes, comme assoir, Samedi soir — un pot de bines, du bon pain fra de Belgium, ben du beur sur mon pain, du lards dans mes bines, brun, ainque un peu chaud — et avec toutes ca du bon jambon chaud qui tombe en morceau quand tu та ta fourchette dedans — pour dessert je veu un beau gros cakes chaud a Maman avec des peach et du ju de la can et d le whip-cream — ca, ou bien le favorite a Papa, whip cream avec date pie». (— И горячей фасоли, как сегодня вечером, в субботу — кастрюлька фасоли, хороший свежий бельгийский хлеб, на хлеб много масла, а в фасоль сала, коричневого, чуть-чуть горячего — и со всем этим хорошую горячую ветчину, которая распадается, когда вилкой тыкаешь — на десерт я хочу красивый большой пирог, Мамин, с персиками и соком из банки, а еще со взбитыми сливками — или его, или Папин любимый, пирог с фигами и взбитыми сливками.)

Так мы неслись дальше и пришли к мосту… о Потопе мы почти забыли —

Громадный отстиранный полдень сияет на речной день. Большие отметины показывают, насколько поднималась река. Леса в галечном берегу все побурели от грязи. Дует холодный высокий ветер, вывеска на конце моста, на Потакете, скрипит и ежится. Хлесткие голубые небеса омывают вид земли. В Роузмонте вдалеке видны громадные пруты отчаяния, в которых по-прежнему отражаются облака… некоторые в шесть кварталов длиной. Весь Лоуэлл поет под нашим взором, а мы танцуем по мосту. Потоп закончился.

Я гляжу и вижу в сторону Замка на Змеином Холме, и вижу гномическую старую фигуру, заскорузлую в своем кусе на резком желанном холме вдалеке. Пылкие небеса сияют на ее корузлах.

Замок по-настоящему опустел — там никто не живет — старая вывеска поникла в переросшей траве у парадных ворот — после Эмилии и ее приятелей в 20-х мы, считай, и не видали ни признака машины, ни гостя или возможного покупателя — Это куча мусора. Старый Воаз выжидал в вестибюле с паутиной и дымом костра — единственный насельник Замка, которого можно увидеть смертным глазом. Детишки, сачковавшие там, да случайные гуляки среди плесневелых погребических руин внутри и не понимали, что Замок Совершенно обитаем — В Реальности темной пыли спали Вампиры, работали гномы, черные жрецы молились своими Литаниями вероломной Сырости, служители и Визитеры Стукача ничего не говорили, но просто ждали, а работники подземной местной грязи постоянно разгружали под низом грузовики голыми плечами — Забредая на земли Замка, я всегда ощущал вибрацию, эту тайну внизу — Это потому, что место располагалось неподалеку от холма, где я родился, на Люпин-роуд… Я знал ту землю, о которой думал и по которой ступал. В тот солнечный день я навестил Замок, пнул разбитое стекло в боковом подвальном окне, а потом удалился в постель травы под дикой яблоней у нижней ограды — оттуда, где я лежал, можно было видеть, я мог видеть царственный склон Замковых лужаек с их намеками на прошлогодние октябрьские листики с пятнами румянца (О великие деревья Версальского замка душ наших! О облака, что плывут под парусом по нашим Бессмертностям! — что рвут нас к Ву-уму, за подоконником и массивным окном, О свежая краска и мраморные шарики в Грезе!) — нежная, изящная трава, сплетенье волнуется в сонном дне, королевский скат и склон земной Змеиного Холма, а потом чувственно краем глаза — все крыло и угол, и фасад Замка — широкого, благородного баронского дома души. То был день такого блаженства, что земля дрогнула — на самом деле шевельнулась, и вскоре я понял почему — под скалой был Сатана и суглинничал там голодно, чтобы пожрать меня, голодный, чтобы вльстить меня сквозь вратные свои зубья в Ад — Я валялся на спине и невинно в своей мальчишеской босоногости пел «У меня носишко есть, у тебя носишко есть —» Никто, проходя по дороге за стеной, не спросил, что это я там делаю, маленький мальчик — никаких грузовиков с краской, никаких мамаш с детьми — Я расслаблялся среди своего дня во дворе обыденного старого Замка из моей игры.

Под конец того дня, почти в сумерках, очень похолодало, я спустился со Змеиного Холма по проселочной дорожке сквозь сосны Банкса в песке неподалеку от закопченного старого угольного лотка сентралвилльской «Угольной компании Би».

После ужина я выбрел на песчаный откос и стоял на вершине до темноты — смотрел на угольную хижину ниже, на песок, на Риверсайд-стрит, где ее пересекала песчаная дорога, на шаткую бакалею Вуайе, на старое кладбище на холме (хоумранный центровой в старых играх против «Роузмонтских Тигров» на их собственной площадке), на задворки, все олозоленные и осеннеподобные, греческих братьев Арастопулосов (слабо породненных с Джи-Джеем через родню, которая заправляет колесным буфетом на Восьмой авеню в Нью-Йорке) — Обширные поля к Дракутским Тиграм, дальние сосны, каменностены — Деревья Роузмонта, громадная река за ними — вдали, за Роузмонтом и через реку, Сентралвилль и его темнеющий Змеиный Холм. Я стоял на вершине песчаного откоса, будто король глубоко в думе.

Зажглись огни.

Вдруг я повернулся. Там стоял Доктор Сакс.

«Чего ты хочешь, Доктор Сакс?» — тут же спросил я — не хотелось мне, чтобы тень меня одолела и я отключился.

Он стоял, высокий и длинный, и темный в кустах ночи. Хилые ночные фонари Лоуэлла и ранние звезды 8-часового вечера слали вверх и вниз серую люминесцентную ауру, чтобы та освещала длинное зеленое лицо под саванной широкополой шляпой, отвернутой вниз — «Таращился немыми солноглазами, не так ли, на спад дня в своем козлином городишке — думаешь, старики не наезжены, не видали иных пастырей и другие серые козлиные пирожки на лугу у стены — Ты сегодня книгу не читал, правда ведь, о силе рисования круга на земле ночью — ты просто так стоял ввечеру с раззявленным ртом и кулачил свой кусок кишок —»

«Не все время!»

«Ах», — изрек Доктор Сакс, потирая посохом челюсть, и покровный посох его выскочил из черных пьедестальных основ в его животной тьме — он осклабился — «вот ты возражаешь —» (отворачиваясь, вдруг самодовольно ухмыльнуться самому себе в ладонь своей черной перчатки) — «Смотри, я знаю, что еще ты видел детишек этого семейства Фармье, которые бегали вверх-вниз по бревну у затопленного края реки, и похвалил себя за остроту глаза, и подумал было скосить их своей дальнобойной косой, не так ли!»

«Так точно, сэр!» — рявкнул я.

«Вот то-то же —» — И он вынул маску У. К. Филдза со шляпой Дэвида Копперфилда мистера Бухлинза и натянул ее на черную часть, где лицо его было под широ-кошляпой. Я разинул рот, — Едва услышав шорох кустов, я подумал, что это Тень.

В тот же миг я понял, что Доктор Сакс мне друг.

«Впервые увидав вас на Песчаном Откосе, я испугался — тем вечером, когда Джин Плуфф играл в Лунного Человека —»