— Пять лет! Десять лет! Двадцать пять лет!

Но она должна простить тюремщикам их бессердечие и грубость: они работали сверхурочно, наплыв людей был сумасшедшим, и им приходилось пропускать через себя огромное количество заключенных. Когда оглашался приговор, Раиса наблюдала одну и ту же реакцию почти у каждого заключенного: они не верили своим ушам. Неужели все это на самом деле? Происходящее казалось дурным сном, словно их вырвали из реального мира и швырнули в совершенно новый и незнакомый, правил жизни в котором они не знали. Каким законам подчиняется это место? Что едят здесь люди? Позволено ли им мыться? Что они носят? У них есть хоть какие-нибудь права? Они походили на новорожденных, которых некому защитить и научить новым правилам.

Выйдя из распределительной комнаты на вокзальный перрон в сопровождении охранника, крепко державшего ее под руку, Раиса не пошла к поезду. Вместо этого ее отвели в сторонку, приказав ждать, и она стала смотреть, как грузят в теплушки — переделанные вагоны для перевозки крупного рогатого скота — остальных заключенных. Платформа, хотя и принадлежавшая Казанскому вокзалу, была построена так, что происходящее на ней было скрыто от глаз обычных пассажиров. Раису перевезли из подвалов Лубянки на вокзал в черном глухом грузовике с надписью «Овощи-фрукты» на боку. Она понимала, что это не какая-то глупая шутка со стороны государства, а всего лишь попытка скрыть от населения правду о масштабах проводимых арестов. Найдется ли в целой стране человек, у которого не арестовали кого-либо из знакомых, родных или близких? Тем не менее тайну, известную всем и каждому, продолжали хранить с прежней маниакальной строгостью, разыгрывая шараду, которая уже никого не могла ввести в заблуждение.

На первый взгляд на перроне собралось несколько тысяч заключенных. Их сажали в вагоны так, словно охранники вознамерились побить некий рекорд, втискивая по несколько сотен человек туда, где, по всем расчетам, не могло поместиться больше тридцати или сорока. Как она могла забыть — правила старого мира здесь больше не действовали. Это был новый мир со своими новыми правилами, и то, что вагон, рассчитанный на тридцать человек, вмещал триста, превратилось в норму. Людям ни к чему свободное пространство — в новом мире оно стало ценным товаром, который нельзя разбазаривать направо и налево. Перевозка людей ничем не отличалась от перевозки, скажем, зерна: забивай вагон под завязку и рассчитывай на потери в пять процентов.

Но среди этих людей — всех возрастов, в костюмах от модных портных или в оборванных тряпках — не было ее мужа. Согласно правилам, членов семьи разлучали друг с другом, отправляя в разные лагеря в противоположных концах страны. Система гордилась тем, что разрушает связи и узы. Единственным, что имело значение, оставались взаимоотношения человека и государства. Раиса преподавала этот урок своим ученикам. Полагая, что Льва отправят в другой лагерь, она даже удивилась, когда охранник придержал ее на перроне, приказав ей ждать. Она уже стояла на перроне в ожидании и раньше, когда их сослали в Вольск. Это был прощальный подарок от Василия, который, похоже, испытывал удовольствие, подвергая их бесконечным унижениям. Ему было мало того, что они страдали. Он должен был занять место в первом ряду.

Она вдруг увидела, как к ней приближается Василий, ведя за собой какого-то согбенного мужчину. И только когда до них осталось метров пять, Раиса узнала в мужчине своего супруга. Она в полном недоумении уставилась на Льва, ошеломленная произошедшей в нем переменой. Казалось, он постарел лет на десять. Что они с ним сделали? Когда Василий отпустил его, он едва не упал. Раиса поспешила подставить Льву плечо и заглянула в глаза. Он узнал ее. Она погладила его по щеке, потом коснулась лба:

— Лев?

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить, и губы у него мелко задрожали, когда он произнес одно-единственное слово:

— Раиса.

Она повернулась к Василию, который наблюдал за их встречей. Раиса разозлилась на себя за слезы, выступившие на глазах. А ведь этого он и добивался. Она сердито смахнула их, но они все текли и текли.

А Василий не мог скрыть своего разочарования. Не то чтобы он не получил того, на что рассчитывал. Он всегда получал то, чего хотел, и даже больше. Почему-то он ожидал, что момент его триумфа окажется более сладостным. Обращаясь к Раисе, он сказал:

— Обычно мужей и жен разлучают. Но я подумал, что вам захочется совершить это путешествие вместе, поэтому пусть это будет небольшим подарком от меня.

Разумеется, он вкладывал в свои слова иронически злой и насмешливый смысл, но они застряли у него в горле и не принесли удовлетворения. Он вдруг понял, что выглядит жалко в ее глазах. Всему виной было отсутствие реального сопротивления. Мужчина, которого он ненавидел так долго, превратился в ничтожество, слабое и безвольное. Вместо того чтобы ощутить себя сильным и торжествовать свою победу, Василий вдруг понял, что внутри у него что-то сломалось. Поэтому он оборвал заготовленную речь на полуслове и уставился на Льва. Что это за чувство? Неужели он испытывает нечто вроде привязанности к бывшему начальнику? Сама мысль показалась Василию нелепой и смехотворной: он ненавидел Льва всей душой.

Раисе уже был знаком этот взгляд Василия. Его ненависть была не профессиональной, она превратилась в навязчивую идею, подобно тому как безответная любовь сменяется чем-то ужасным и уродливым. И она вдруг решила, хотя не испытывала к нему ни малейшей жалости, что некогда и он был не лишен обычных человеческих чувств. Василий кивнул охраннику, и тот повел их к поезду.

Раиса помогла Льву подняться в вагон. Они стали последними заключенными, втиснувшимися в теплушку. За ними с грохотом закрылась раздвижная дверь. Она буквально физически ощутила, что из темноты на них устремлены сотни глаз.