Чего-то недоставало в его жизни, Гарри чувствовал это сейчас очень остро. Он знал любовь и дружбу, верность и предательство. Все это было, но… все было не то.

— Понимание, — прошептал он, вскидывая голову и вдыхая сырой, пахнущий озоном воздух полной грудью. — Если бы кто-нибудь, вот скажем…

— Гарри!

Он подскочил от неожиданности. Погрузившись в размышления, не заметил, как забрел в глубину сада. Оглянулся.

К нему шла Луна. Босиком. По мокрой траве. Без щита. Дождь заливал ее лицо с посиневшими от холода губами, на которых играла неизменная мечтательная улыбка. На щиколотки налипла грязь и травинки. Блузка и закатанные до коленей штаны промокли и представляли теперь настолько жалкое зрелище, что Гарри встревоженно двинулся ей навстречу.

— Что случилось? Что ты тут делаешь в таком виде? Почему без щита? Малфой проснулся и снова украл твою палочку? Где Блейз?

Гарри бы засыпал ее еще дюжиной вопросов, если бы Луна не запрокинула голову и не расхохоталась безудержным смехом — таким звонким, с сумасшедшинкой. Гарри споткнулся и недоуменно остановился. Это еще что за неуемное веселье?

Луна тем временем вытащила из-за пояса волшебную палочку и, не прекращая смеяться, заткнула ее за ухо.

— Так лучше? — воскликнула она.

Гарри продолжал сверлить ее подозрительным взглядом.

— Я решила прогуляться, — сказала Луна, вытирая лицо мокрым рукавом.

— Правда?

— Да. Прохладно, поэтому бегаю. Чтобы согреться. А по траве, потому что гравий колет ноги.

— А ты не пробовала в ботинках? В мантии? — спросил Гарри.

— Но ведь тогда не чувствуешь землю, дождь… — девушка приблизилась к нему и доверительно понизила голос. — Через ноги в землю уходит дурная энергетика, усталость, раздражение. Можно еще к дереву прислониться и постоять минут десять. Помогает восстановить внутреннее равновесие. Но лучше всего просто поиграть.

Луна поглядела вверх — щит Гарри как раз заканчивался над ее макушкой — и отпрыгнула назад. Закружилась, выхватывая палочку из-за уха. Прокричала:

— Гляди! Экспекто патронум!

Белая субстанция — яркая, ослепительная — сорвалась с кончика волшебной палочки, завертелась, уплотняясь, и из нее выткался заяц: длиннющие уши, сильные задние лапы, усатая мордочка. Скакнул по воздуху раз, другой, оставляя после себя мерцающие следы, похожие на дым от потухшей свечи, и дунул прочь размашистыми зигзагообразными скачками.

— Эй! — звонко воскликнула Луна. — Куда?!

И бросилась за ним по траве — только пятки засверкали.

Ее смех, по–детски беспечный, безграничный, разорвал серое уныние вечера в клочья! Низко–низко ползли тучи. Ливень разворачивался над землей сильными, порывистыми от ветра потоками и уже мешал свободно дышать. Где-то за садовыми деревьями старинный каменный особняк угрюмо, угрожающе глядел сквозь поблекшие витражи. А по скользкой траве неслась сломя голову сумасшедшая девчонка, догоняя несуществующего зайца и заразительно хохоча. И Гарри вдруг нестерпимо захотелось… рвануть следом за ней? Отпустить на волю собственного Патронуса? Совершить что-нибудь еще более безумное?

Щит над головой дрогнул, и, только вскинув палочку и уже выкрикивая заклинание, Гарри почувствовал, как обжигающие холодом дождевые капли ударяют в лицо. Он раскрыл рот, ловя их губами, и запрокинул голову. Сгусток чистого волшебства сорвался с палочки, вспыхнул белым пламенем, превращаясь в тонконогого оленя, и загарцевал на месте. Гарри задохнулся, глядя на него сквозь залитые дождем стекла очков: от внезапно нахлынувшей радости, от какого-то первозданного экстаза — просто быть здесь, сейчас, под этим дождем, в этой ворвавшейся в лето осени, рядом с человеком, который умеет жить, а не выживать, и способен творить чудеса — настоящие, ошеломляющие чудеса!

Луна развернулась, поглядела на него сквозь дождевую завесу. И помахала рукой, щурясь от счастья.

Гарри стянул через голову мокрую, грязную водолазку и швырнул ее в угол между стеной и камином. Оперся руками о столик, где стояла потухшая магическая лампа, и низко наклонил голову. Мышцы шеи растянулись до боли. Пускай.

Что это было — в саду? Он все еще шатался, пьяный от кислорода, пресыщенный необыкновенным чувством слияния с дождем и ветром, с травой под босыми ногами и грубой яблоневой корой в ладонях. Отголоски пережитой радости пробегали по нервам, словно ток по оголенным проводам… хотя, может, его просто начинал бить простудный озноб, кто знает.

На пол с него уже натекла целая лужа воды. Гарри пошевелил пальцами ног, потер их друг о дружку, глубоко вздохнул и шумно выдохнул, закрыв глаза.

Сумасшедший.

И живой. Кажется, впервые за прошедший год… или за целую жизнь — живой.

Дверь отворилась, раздались легкие шаги — шлепанье босых ножек по полу. Луна. Гарри выпрямился, обернулся. Она остановилась рядом, в шаге от него. Смотрела, склонив голову на бок, молча и внимательно, словно силясь прочесть что-то в его глазах. Промокшая белая блузка, в слабо освещенной комнате казавшаяся грязно–серой, облепила худенькую фигурку девушки некрасивыми складками. На бледных щеках выступил лихорадочный румянец, какой бывает у людей, которые никогда не загорают. Кожа казалась светлой–светлой и прозрачной, тонкие ниточки капилляров на шее и в вырезе блузки проступили сквозь эту блестящую от дождевых капель кожу. В растрепанных волосах запуталась трава, и застряли листья. Луна дышала тихо, но неровно. Пристальный, открытый взгляд соскользнул с лица Гарри на его шею, грудь, и тот почти физически ощутил его прикосновения: теплые, ласкающие. Услышал, как у Луны сбивается дыхание, увидел, как на щеках расцветают красные пятна… смущения? стыда?